Но если мы заглянем в прошлое чуть дальше XIX в., то от пестрой монетарной системы того времени у нас просто волосы встанут дыбом. Непонятные названия, дикие номиналы, странные веса монет (например, монетки весом по 3,5368 г золота), еще более странные соотношения и шкалы... Ладно еще британские 1:20:240, знакомые нам по Шерлоку Холмсу (да и то там были фунты стерлингов по 20 шиллингов, причем золотая монета, их воплощавшая, называлась не фунт, а соверен, и были золотые гинеи по 21 шиллингу, причем гинея существовала с XVII в., а вот ее твердый курс был зафиксирован спустя сто лет после появления, до того он плавал от 20 до 35 шиллингов в зависимости от времени и места), а если взять 8 реалов серебром, равные 1 эскудо золотом, или 240 крейцеров из 8-лотовой марки, или 1/100 доппиетты, равную 1 сардинскому сольдо — да как средневековые купцы, будучи, по мнению обывателя, однозначно глупее любого современного хипстера, в этом разбирались, черт же ногу сломит?! И как в этом разбирались даже сами жители, с учетом того, что в той же британской Америке свободно и параллельно обращались испанские пиастры, бразильские золотые «Джо», гинеи, шиллинги и пенсы, французские экю и су, огромное количество частных медных токенов всех видов — и все это было отчеканено в разные годы, имело разные пробы металла, могло быть обрезано по краям недобросовестными пользователями — однако, приходя в кузницу за пригоршней кровельных гвоздей или в трактир за пивом, обыватель спокойно выворачивал карманы и без проблем столковывался с продавцом. Впрочем, не всегда без проблем, как иронично обыграл типичную торговлю на ярмарке Нил Стивенсон в романе «Ртуть»:
Исаак дал понять, что хотел бы приобрести две призмы. Шлифовальщик вздохнул, выпрямился и заморгал.
— У вас есть пиастры, — сказал коген с интонацией, средней между вопросом и утверждением.
— Знаю, ваш народ некогда обитал в стране, где это государственная монета, сударь, — начал Ньютон, — но…
— Ничего вы не знаете. Мои предки не из Испании — они из Польши. У вас есть французские золотые — луидоры?
— Луидор — прекрасная монета, достойная славы Короля-Солнца — вставил Даниель, — и, вероятно, имеет широкое хождение там, откуда вы прибыли. Вы ведь, полагаю, из Амстердама?
— Из Лондона. Так чем вы хотите расплатиться со мной? Иоахимсталерами?
— Раз вы, сударь, как и мы, англичанин, давайте воспользуемся английскими средствами.
— Вы хотите предложить мне сыр? Олово? Сукно?
— Сколько шиллингов стоят эти две призмы?
Обрезанец принял страдальческое выражение и устремил взгляд куда-то поверх их голов.
— Дайте взглянуть, какого цвета у вас деньги, — произнес он тоном мягкого сожаления.
Исаак вытащил пригоршню и помахал ею перед шлифовальщиком.
— Вы, вероятно, ошиблись, — сказал иудей. — Что извинительно — все мы ошибаемся. Вы залезли не в тот карман и вытащили черные деньги, которые бросаете нищим.
— Хм, и впрямь, — ответил Исаак. — Кстати, если я не буду предлагать вам черные деньги — сколько шиллингов?
— Под словом «шиллинг» вы, я полагаю, разумеете новые?
— Якова I?
— Нет-нет, Яков умер полстолетия назад, так что прилагательное «новый» едва ли применимо к фунтам, отчеканенным в его царствование.
— Вы сказали «фунты»? — переспросил Даниель. — Фунт — довольно крупная сумма; не понимаю, при чем они сейчас, когда речь может идти самое большее о шиллингах.
— Давайте употреблять слово «монеты», пока я не пойму, говорите вы о новых или о старых.
— «Новые» означает монеты, отчеканенные, скажем, при нашей жизни?
— Я имею в виду деньги Реставрации, — ответил израелит. — Или, может быть, преподаватели забыли вас уведомить, что Кромвель умер, а монеты Междуцарствия уже три года как изъяты из обращения?
— Кажется, я слышал, что король начал чеканить новые монеты, — промолвил Исаак, оборачиваясь к Даниелю за подтверждением.
— Мой единокровный брат в Лондоне знает человека, который один раз видел золотую монету с надписью «CAROLUS II DEI GRATIA» на бархатной подушечке под стеклом, — сообщил Даниель. — Их прозвали «гинеями», поскольку они чеканятся из золота, которое компания герцога Йоркского добывает в Африке.
— А правда ли, Даниель, что эти монеты абсолютно круглые?
— Да, Исаак. Не то что добрые старые монеты ручной чеканки, которых у нас столько в кошельках и карманах.
— Более того, — произнёс ашкенази, — король привез с собой французского ученого, мсье Блондо, которого Людовик XIV ненадолго отпустил в Англию. Мсье Блондо построил станок, который наносит на ребро монеты изящные надписи и насечки.
— Типично французское излишество, — заметил Исаак.
— И впрямь пребывание в Париже не пошло королю на пользу, — добавил Даниель.
— Напротив, — возразил потомок Авраама. — Если кто-нибудь спилит или обрежет немного металла от края круглой монеты с узором на ребре, это тут же станет заметно.
— Вот почему все переплавляют новые монеты, как только они выходят из-под пресса, и отправляют металл на Восток?.. — начал Даниель.
— Лишая таких, как я и мой друг, возможности их приобрести, — завершил Исаак.
— Хорошая мысль! Если вы покажете мне монеты ярко-серебристого цвета — не те чёрные, — я взвешу их и приму как металл.
— Как металл! Сударь!
— Да.
— Я слышал, что таков обычай в Китае, — важно проговорил Исаак. — Однако здесь, в Англии, шиллинг всегда шиллинг.
— Вне зависимости от того, сколько он весит?
— Да. В принципе да.
— Значит, когда шиллинг отчеканят на Монетном дворе, он обретает магические свойства шиллинга и даже подпиленный, обрезанный и стертый до полной утраты формы остается полноценным шиллингом?
— Вы преувеличиваете, — сказал Даниель. — Вот, например, у меня есть прекрасный шиллинг королевы Елизаветы, который я ношу, учтите, исключительно как память о правлении Глорианы, поскольку он слишком хорош, чтобы его тратить. Видите, он сверкает, как в тот день, когда вышел с Монетного двора.
— Особенно по краям, где его недавно обрезали.
— Естественная, приятная неровность ручной чеканки, ничего более.
Исаак сказал:
— Шиллинг моего друга, хотя, безусловно, великолепен и стоит на рынке двух-трех, не исключение. Вот шиллинг Эдуарда VI. Он попал ко мне следующим образом: герцогский сын, который до того одолжил у меня шиллинг, будучи в сильном подпитии, упал и заснул на полу. Кошель, где он держал свои самые ценные монеты, раскрылся, и эта выкатилась к моим ногам, что я расценил как уплату долга. Обратите внимание на ее исключительную сохранность.
— Как монета могла выкатиться, если она почти треугольная?
— Обман зрения.
— Беда с монетами Эдуарда VI в том, что они вполне могли быть отчеканены во время Великой Порчи, когда цены выросли вдвое, прежде чем сэр Томас Грешем сумел навести порядок.
— Инфляция была вызвана не порчей денег, как полагают некоторые, — возразил Даниель, — а тем, что страну наводнили богатства, изъятые из монастырей, и дешевое серебро из копей Новой Испании.
— Если бы вы позволили мне приблизиться к этим монетам хотя бы на десять шагов, я бы лучше сумел оценить их нумизматическую ценность, — произнес шлифовальщик. — Я мог бы даже воспользоваться одной из своих луп…
— Боюсь, это покажется мне обидным, — ответил Исаак.
— Вот монета, которую вы можете разглядывать как угодно близко, — сказал Даниель, — и все равно не найдете следов преступной порчи. Мне дал ее слепой трактирщик, страдающий обморожением пальцев, — он сам не понимал, с чем расстается.
— Не пришло ли ему в голову ее надкусить? Вот так? — произнес шлифовальщик, беря шиллинг и надкусывая его коренными зубами.
— Что вы таким образом узнаете, сударь?
— Что чеканивший это фальшивомонетчик использовал относительно хороший металл — не более пятидесяти процентов свинца.
— Мы расцениваем ваши слова как шутку, — сказал Даниель, — но вы не станете шутить по поводу этого шиллинга, который мой единокровный брат подобрал при Нейзби рядом с останками роялиста, разорванного на куски при взрыве пушки, — а упомянутый роялист в свое время возглавлял охрану лондонского Тауэра, где чеканят новые деньги.
Еврей повторил ритуал надкусывания, потом царапнул монету — не посеребрённая ли это медяшка.
— Ничего не стоит. Однако я должен шиллинг одному жидоненавистнику в Лондоне и получу на шиллинг удовольствия, всучив ему вашу фальшивку.
Цитата длинная, но она стоит того и дает базовое представление о процессе торговли даже в просвещенные 1670-е гг. (начиная с какового момента в основном и рассматривается масса колониальных монет), что же творилось еще раньше? На самом деле раньше было даже лучше, точнее, проще, поскольку на протяжении тысячелетий большая часть простого народа в принципе не пользовалась таким количеством разных монет, чтобы это вызывало неудобство, да что там, они вообще металлических денег не особо в руках держали. Давайте кратко осветим мировую историю денег и заодно разберемся с особенностями чеканки и выпуска монет. Принципы возникновения денег и эмпирические законы их обращения — это такой же базис экономики (как науки о закономерностях перераспределении ценностей в соответствии с меняющимися человеческими предпочтениями), как ньютоновская механика — фактический и философский базис классической физики. Продолжая математические аналогии, наши любимые монетки, по сути, это вторая производная от общего понятия обмена, а вот первой производной, как ни странно, являются бумажные деньги, или же, в широком смысле слова, концепция долговых обязательств.
Долг — понятие, которое старше письменной истории человечества (как об этом хорошо писал экономист, антрополог и анархист Дэвид Грэбер в фундаментальной «Debt: The First 5,000 Years», 2011 г.). Возникновение самого понятия счета, в целом излишнего для охотника-собирателя (индейцы пираха до сих пор спокойно перечисляют пойманных улиток как «одна, две, много»), и, главное, письменного счета пока максимально отодвинуто усилиями археологов на примерно 20 000 до н.э. (Конго, кость бабуина с зарубками), и не факт, что это предел. Начиная с 7000 до н.э. и Месопотамии появляется концепция бухгалтерии: глиняные документы показывают нам списки доходов/расходов и полученных и проданных товаров, а также уплаченных долгов, пошлин и налогов. Так появляется первый вид денег — деньги обмена, предки современных банкнот. Фактически они представляли собой глиняные жетоны, дающие право на получение со складов того или иного товара (в основном зерна), и, возможно, они могли иметь ограниченное хождение как обычная валюта. Бухгалтерский учет и вместе с ним товарные деньги/деньги долга (в виде разнообразных расписок в принятии на себя тех или иных обязательств) развивались всю человеческую историю непрерывно и последовательно и принимали множество форм, от зарубок на дереве до гигантских каменных дисков «раи», используемых жителями отдаленного архипелага Яп в Микронезии. Интересно то, что концепция долга является важной универсалией: от Шумера до папуасов люди независимо и самостоятельно приходили к идее долговой экономики, основанной на скрупулезном подсчете взаимных обязательств и их передач друг другу, причем в каждом случае для них находилось материальное выражение (этого лишены только самые примитивные племена, типа тех же пираха, ведущие жизнь, отстоящую по развитости даже от месопотамцев на 20–30 тыс. лет).
Обязательства можно учитывать как угодно экзотично. Например, те же япцы обретали богатство самым, наверное, экзотическим способом: на соседнем острове они добывали камень, вытесывали из него кругляши и привозили к себе. Установленный во дворе дома камень фактически демонстрировал, сколько усилий семья готова вложить в какой-либо труд: чем каменюка была больше (самые большие до 3,5 м диаметром и массой в 4 т), тоньше обработана и тщательнее отполирована и вырезана из самого равномерного и красивого куска известняка, тем почетнее была ее доставка и тем больший кредит доверия к своему могуществу приобретал клан-владелец. Если в процессе доставки кто-то погибал — это еще больше поднимало цену готового изделия. Камень не обязательно даже было катить во двор. Если он уже был вырублен, отполирован и находился на пути на Яп (то есть общепризнанно силы были потрачены и зафиксированы), но в процессе происходил несчастный случай и каное тонуло, труд не пропадал, ценность считалась созданной, раи записывался на счет семьи, которая его обрабатывала, и мог быть использован в расчетах, даже если лежал на морском дне.
Для маленьких сделок использовались маленькие раи, вполне транспортабельные, размером в 7–8 см, для грандиозных — эпические диски богатых семей. Всего на острове (в 1929 г. подсчитано педантичными японцами) находилось 13 281 камней раи. Самое интересное, что права собственности на них передавались без физического перемещения камня: продавец и покупатель просто публично объявляли, что камень, стоящий во дворе такого-то клана, теперь есть собственность такого-то клана (тех, что лежали на морском дне, это тоже касалось). Таким образом, задолго до блокчейна была изобретена схема практически криптовалюты, вплоть до принципа PoW (Proof of work): намайнил себе бесполезный кусок в три тонны аргонита, и дальше передаешь на него права по цепочке (разве что анонимности и шифрования еще не было). Эта система насчитывает неизвестное количество лет, скорее всего, от 2 до 1,5 тыс. Интересно, что, когда в XIX в. миссионеры снабдили жителей островов железными орудиями, это чуть не вызвало инфляцию — ими вырезать камни стало куда проще.
Традиционная теория возникновения денег учит, что люди просто в один прекрасный момент задолбались использовать схемы по принципу «отдал мяснику сапоги, получил ящик колбасы, сменял на бочку пива, а ею оплатил уроки музыки для дочки» и так появились мелкие универсальные блестяшки, которые можно передавать горстями вместо товаров: ракушки каури (которые в Африке играли роль денег, на самом деле, вплоть до 1920-х!), янтарь, бусы, ну и, в конце концов, самая совершенная форма — слитки самородной меди, серебра и золота, ставшие монетками. А все эти извращения с бумажными деньгами возникли только в последнюю пару сотен лет, до того попытки их ввести эпично проваливались, потому что людям они были не нужны.
Ревизионисты установили, что все эти воззрения — полная чушь. На самом деле деньги обмена (те самые ракушки, бусы, медные прутки, золотые слиточки и прочее) появились на тысячи лет позже денег долга, которые работали вовсе не так, как считалось ранее. Никто в здравом уме не бежал менять сапоги на рыбу, чтобы поменять ее на мясо, чтобы поменять ее на пиво, и вот так тысячи лет. Универсальной мерой всегда было продовольствие, причем легко отмеряемое, легко воспроизводимое из себя же, легко делимое и долго хранимое (а также универсально годное для всего — от сладкого пирожка до браги), то есть зерно. У разных народов разное, от ячменя до риса, зерно оставалось основой государства и цивилизации на протяжении минимум 10 тыс. лет, и до недавнего времени оно оставалось и универсальной мерой обмена. Коку риса (в японском и китайском 石 и 斛, hú) — это среднее количество зерна, которое нужно для пропитания мужчины в течении года (120–150 л, или три условных мешка) и это количество было универсальным для всей Юго-Восточной Азии. Точно так же, как древние шумеры платили налоги ячменем и протопшеницей (полбой/эммером) и исчисляли доходы и расходы в ней (и имели аналогичный коку термин gur, 𒂅), Азия делала это в рисе, более того, такая же система существовала и в Риме (с мерой в corus, порядка 200 л — римляне были побольше, чем тщедушные японцы), и от нее же пошли баррели (те же 120–160 л в зависимости от эпохи и типа измеряемого вещества), в которых по сей день считаю не только пиво и вино, но и нефть. Зарплата самураев могла быть выдана золотым обаном, но в основе ее исчисления лежали коку риса, точно так же, как и в основе доходов с земли и налогов на крестьян. Зерно тысячелетиями играло роль универсальной меры богатства народов. Что интересно, это было открыто и зафиксировано в явном виде и на Западе, еще прусскими камералистами и французскими физиократами, но их теории позже были отметены и переоткрыты уже в конце XX в. в рамках ревизии денежной истории.
Таким образом, долговые обязательства или деньги долга, основанные на сельскохозяйственном богатстве и выраженные в бухгалтерских папирусах, пергаментах, бумаге или глине, существовали с нами на протяжении всей истории человечества и активно использовались (и используются сейчас) повсеместно. Конечно, параллельно с ними существовали и другие деньги, например шелковые (в Китае даже официально выпускались «банкноты серебра» и «банкноты шелка»), чайные (опять таки, даже иногда буквальные — тот же Китай эмитировал чайные кирпичи, игравшие роль валюты на Шелковом пути), меховые (знаменитые русские бочонки с мехом по 12 тыс. беличьих шкурок), шерстяные (на чем поднялись торговцы Фландрии, а затем и Англии), соляные (откуда даже название монеты сольдо и термин «солдат» — «воюющий за сольдо») и прочие. Как видим, долговые деньги всегда были с нами и всегда были основаны не на цепочке смешных обменов перчаток на урок рисования, а на нескольких совершенно универсально ценимых по всей планете товаров, которые происходили из агросектора, были нужны каждому и сводились к всего четырем вещам: что покушать (рис, ячмень, полба, пшено), что выпить (чай, кофе, вино/позже бренди, ром и прочее, также игравшие роль вполне официальной валюты, на роме, например, работала экономика ранней Австралии, сюда же относится и опиум, кока и прочие интересные вещи), что надеть (лен, шерсть, шелк, меха) и чем законсервировать пищу (соль, сахар, специи). Все эти товары подчинялись сложной развитой бухгалтерии, сводящей к минимуму их фактические перемещения иначе, как крупным оптом, ими же платили налоги (причем тысячелетиями, так как буквально до промышленной революции почти вся экономика была аграрной), и бумагами на их получение можно было спокойно торговать (обменяв векселя на меха на векселя на пшеницу, а те — на партию доспехов для герцога Миланского, да еще и в процессе трижды дав все в рост, как венецианские банкиры). Так что в каком-то смысле банкноты (пусть даже в форме глиняных табличек с указанием, что податель сего имеет вклад в Вавилоне в виде 300 бану эммера) существовали с нами всегда.
Как же возникли деньги обмена, те самые медные прутки, бронзовые лопатки, слитки электрума и ракушки каури? Грэбер предполагает, что образовались они из необходимости исчислять нематериальные сокровища: честь, уважение, жизнь и разнообразные обязательства и понятия, которыми руководствовались люди на протяжении аналогично всей истории. Измерить их было сложно, но для продуктивного сосуществования в социуме необходимо (в частности, такими «деньгами чести» платили виру за убийство или травмы и т.п.). Их отличало то, что действовали они на моральном уровне — фактически бесполезные (что подчеркивало, что жизнь человека не может быть уравнена никаким количеством зерна или шелка), но при этом сложно добываемые и крайне привлекательные на вид — яркие, блестящие, разноцветные, интересных форм. Такие деньги (куда ближе к тому, что мы сейчас понимаем под этим словом) насчитывают те же тысячи лет и были с нами всегда, разве что их материальных свидетельств сохранилось куда больше. Точно так же они использовались в таком качестве очень долго — вплоть до XIX в. — и совершенно неслучайно (и подчеркивает вовсе не сказочную тупость, жадность и бесчеловечность, но совершенно противоположные качества, что парадоксально!), что африканские царьки продавали своих подданых за пригоршню бус.
С их точки зрения только так это и работало: жизнь не может быть выражена в эквиваленте мешка с зерном, но если, например, убийца обязан выплатить символическую виру сложно добываемыми и красивыми ракушками (если же механизм виры отсутствует, то общество скатится к клановой резне всех против всех довольно быстро, так что это просто психологическая и социологическая необходимость), то от этого один мелкий, но логичный шаг, что, если кто-то хочет выкупить жизнь кого-то, он обязан поднести оговоренное количество «денег чести» — например, красивых блестящих бус. Другое дело, что эксплойт этого механизма закономерно привел к буму работорговли, но это уже побочная проблема, изначально он создавался не для этого. Неслучайно и то, что люди великой чести (ну то есть вожди и жрецы) скапливали огромные материальные выражения этой чести, так что могли фактически откупиться очень от многого. Кстати, упомянутые камни раи острова Яп и есть точно такая же форма денег чести — они показывают, насколько крута семья, ими владеющая, и какие мучения она готова претерпеть и жертвы принести, если вдруг потребуется (и для того она показно и ритуально приносит их заранее, мучаясь с вырубкой и транспортировкой чертовой трехтонной каменюки). В Китае, кстати, золото аналогично почти всю историю играло роль денег чести — его копили императоры, его принимали как дань или отправляли в дар, жертвовали богам и монастырям, редкими золотыми монетами изредка награждали кого-то очень отличившегося, но в качестве рядовой валюты не использовали. Серебро же играло куда более близкую к деньгам долга роль своеобразного универсального товара.
Интерес представляет трансфер роли денег долга на деньги чести и превращение их тем самым в деньги обмена, который произошел почти одновременно около 500 г. до н.э. независимо на Западе (лидийские статеры их электрума) и Востоке (китайские бронзовые лопаточки). Это был колоссальный прогресс (хотя кто-то бы сказал, что регресс с точки зрения морали) — государства впервые за примерно 6000 лет додумались, что можно совместить обе функции в одной вещи. Так родился предмет изучения нумизматики — разные формы монет. Отметим, что деньги долга никуда не исчезли и спокойно существовали параллельно и существуют и сейчас (в виде огромного количества ценных бумаг — чеков, векселей, ваучеров, акций, фьючерсов и прочих первичных и производных финансовых обязательств), просто в определенный момент истории, порядка 2500 лет назад, гасить эти обязательства стало возможно не только четырьмя главными товарами (зерном, одеждой, напитками, приправами), но и медными, золотыми и серебряными монетами и слитками. Отметим опять-таки, что, поскольку основа экономики очень долго не уходила от аграрного сектора (только Сун спустя еще 1500 лет после изобретения универсальных денег развила почти викторианский уровень промышленности от доменных печей до изготовления пороха и сферы услуг, от газет до чайных клубов) — на протяжении почти всей истории вплоть до XIX в. 99% населения в глаза не видели этих вожделенных талеров и гиней, обходясь в лучшем случае серебряной мелочью, в худшем — разными медяками да связками вэней, а еще чаще все так же выплачивая налоги и прочие долги единственным, что имели — натурой, как в Шумере. Например, колоссальное развитие виноделия, сыроделия и колбасного производства во Франции и Средиземноморье косвенно связано с тем, что фактически до Французской революции (и вообще становления государств Модерна) большая часть населения (т.е. крестьяне) платили своим лордам подати единственным, что у них имелось — сельскохозяйственной продукцией, а продукцию оную надлежало сначала превратить в вид, пригодный для длительного хранения: молоко переработать в сыр, мясо — в хамон и салями, фрукты — в вино, сидр и кальвадос.
Инновация Сун заключалась в том, что они придумали эмитировать банкноты — деньги долга, до того существовавшие лишь как частные векселя различных товариществ, компаний, монастырей и артелей на уровне государства, взвалив тем самым на себя колоссальное бремя по выплате этого долга. Естественно, добром это не кончилось. Монголы же, благодаря тому, что построили репрессивное государство практически XX в. (хотя и не такое жесткое как любое современное, не хватило главного — при том уровне развития техники невозможна была борьба с мыслепреступлениями), смогли практически повторить подвиг XX в. и ввести фиатную валюту (о ней ниже). И оно даже работало, однако империя развалилась в силу неокупаемости тотальных и непрерывных монгольских войн со всякими Кореями, Бирмами и Явами и полной и окончательной деградации системы управления (наставшей буквально сразу после смерти Хубилая). Снова государство взвалило на свои плечи долг уже при Мин и так же, как и Сун, провалило эту невыполнимую миссию — от банкнот отказались быстро, несмотря на все попытки удержать их на плаву. В Европе же в это время государства на такие передовые экономические эксперименты не замахивались — они спокойно позволяли должникам самим разбираться со своими проблемами и эмитировать все виды банковских и купеческих векселей. Отметим, кстати, что в России с частными эмитентами все было не очень — потому что банкноты появились там в относительно широком обращении позже, чем в Европе, и были крайне жестко (как и многое другое) монополизированы государством, так что разгула частных долларов или фунтов стерлингов от нескольких банков сразу Россия никогда не познала (только во времена Гражданской и совсем чуть-чуть смуты 1990–1993 гг.)
Веселое время кончилось в начале XVIII в., когда частный эмитент Джон Ло провалил все что можно, применив известный эксплойт частных денег — пирамиду. В итоге западные государства (спустя 600 лет после Сун) также решили пойти по их пути и взять эмиссию под контроль. Отныне выпускать банкноты стало возможно только с разрешения самого государства, и на рынке появились многочисленные частные выпуски, лицензируемые, ограничиваемые и проверяемые государствами (наравне с деньгами самого государства). Поэтому весь XIX век был невероятной золотой порой для всех типов бон: выпуски частных и государственных банков, корпораций, колоний, локальных генерал-губернаторств и огромного количества иных эмитентов заполонили мировой рынок. Такого разнообразия бумажных денег, какое знал XIX в., никогда не было и вряд ли уже будет (то же, кстати, относилось и к маркам — государство тщательно следило за почтовой монополией и контролировало эмиссии марок разных колоний, губернаторств, отдельных компаний и т.п.). В этот момент снова проявилось забытое было расхождение в самой философии денег долга и денег чести: право на чекан монет в эпоху появления национальных государств получить было почти нереально, за него казнили и воевали, а вот к деньгам долга отношение у власти было попроще — эмитируйте на здоровье, ваши же долги, не мои, но под наблюдением! Интересен и технический и психологический аспект коллекционирования: бонистика по сути куда ближе к филателии (и подчиняется ее законам в том числе в области ценообразования) и резко расходится с нумизматикой (хотя несведущему может показаться, что раз речь о деньгах, то они должны быть крайне близки).
Интересно и то, что монеты, в отличие от банкнот, всегда сохраняли (до перевода их в фиат после Бреттон-Вудса) остатки ауры «денег чести», неслучайно их проба гарантировалась государственным гербом и портретом главного источника чести (официальный термин, между прочим!) — сюзерена. Неслучайно и то, что на токенах и на любой фиатной монете старых лет (то есть медяшках и мелком серебре) портрет сюзерена отсутствовал — их честность он своей честью не гарантировал и даже прямо заявлял тем самым, что их металл дешевле номинала. Отсюда также и особый, исключительный статус права чеканки (далеко не сводящийся к чисто экономическим факторам профита от сеньоража). Фальшивомонетчиков у всех народов и во все времена казнили крайне изуверски и изобретательно, куда кошмарнее, чем воров или убийц (подумаешь, обычное преступление подданного против подданного, чернь с чернью разбирается, да наплевать), по жестокости эти пытки можно было сравнить только с казнью цареубийц: и в том и в том случае преступник покушался на самое святое — честь сюзерена. Неслучайно и демонстративное непризнание монет, чеканенных разнообразными личностями типа самопровозглашенного короля Новой Франции, Орели-Антуан де Тунана — а у тебя чести не хватит для того, чтобы эмитировать свою монету, чем ответить можешь? Так как честь королей обычно измерялась в батальонах солдат, готовых умереть за золотые кружки с его портретом, а умирать за де Тунана желали только грязные индейцы Патагонии (да и то не все, а лишь некоторые), ответить за честь ему оказалось нечем. Отсюда же растет и снисхождение к токенам черни: портрета монарха на них нет, налоги они ими не платят, меняются между собой на сапоги и папиросы, на честь не претендуют, ну и пусть их.
Государства продолжали брать на себя долги так же, как частные лица, вплоть до 1920-х, почти 250 лет, и так же, как частные лица, периодически их с треском проваливали. Неизменным оставалось отношение к бонам как к долговым обязательствам, в противовес монетам, которые считались «настоящими» деньгами. В итоге при любом удобном случае эти обязательства старались взыскать, и, как только начинался какой-то кризис типа войны, бумажки массово обесценивались. Еще одной проблемой был отец долга — кредит. С долговыми бонами невозможно было раздувать его бесконечно (что крайне, крайне расстраивало правоверных протолибертарианцев, сторонников Адама Смита), ведь как банк может не побояться невозбранно выдать в рост 1000 гульденов своей напечатанной боной из тех 1100, что ему принесли на хранение в золотых монетах, не опасаясь того, что вкладчик возжелает их забрать? Банки, частные и государственные, прогорали на этом, как спички в аду, рушились один за другим, инициировали кризисы и сами становились их жертвами (сразу скажем — с фиатными деньгами кризисов меньше не стало, но они позволили банкам просто плевать на свои обязательства в такой момент и с чистой совестью, оставаясь на плаву). Со всем этим надо было что-то делать, но только к 1920-м западные государства пошли дальше, чем Сун 1100 г., и доросли до Юань 1300 г., переоткрыв магию фиатной валюты.
Строгое определение фиатных денег гласит, что это средство обмена, которое парадоксальным образом не гарантирует сам факт обмена, то есть не существует какого-либо государственного органа, который принял публичную оферту вида «каждая принесенная ко мне банкнота без ограничений будет обменяна на товар» (не важно, какой, золото, пшеницу, серебро или даже опиум, были в истории и такие деньги, и нет, даже не в Китае!). На банкнотах, таким образом, отсутствуют какие-либо указания о любых гарантиях, но, парадоксально, присутствует указание, что это законное платежное средство. Как же оно работает? На самом деле несложно: по большому счету, ведь не важно, гарантирован ли обмен банкноты на товар при обращении к государству. Намного важнее, что государство гарантирует, что навяжет такой обмен в отношении любой сделки, проводимой в своих границах с использованием своих бумажек. Фиатные деньги имеют стоимость не потому, что какая-то третья сторона предоставит вам в любой момент заявленный товар в обмен на них, а потому, что третья сторона гарантирует, что проломит башку любому на своей территории, кто не предоставит товар в обмен на них (самые передовые экономики, такие как американская, благодаря авианосным ударным группам гарантируют, что проломят башку кому угодно в мире, кто откажется брать доллары в обмен на товар, точнее даже еще круче — виртуальные доллары в виде обязательств госдолга). Тонкая, но существенная разница: отныне обязанность выдавать товары в обмен на боны возложена не на самого хозяина, а на тех, кто проживает на его территории, хозяин лишь гарантирует, что бона останется легальным платежным средством, то есть обязуется следить чтобы на территории не обращались иные боны и прочие средства оплаты, не лицензированные им лично, чтобы никто не смел выпускать боны, кроме него, и чтобы все жители эти боны принимали.
Таким образом, гиперинфляция возникает не только от того, что на рынке оказывается огромная, ничем не обеспеченная денежная масса (в эпоху фиатных денег никто и не обязан ее ничем обеспечивать, триллионные долги развитых государств и перегретые компьютеры, уставшие штамповать нули и единицы виртуальных денег это подтверждают), она возникает прежде всего тогда, когда эмитент этой массы слишком слаб, чтобы выполнить свою роль внешнего гаранта обмена (условно говоря, при сочетании необходимости приставить к каждой лавке полицейского, бьющего продавца дубинкой по голове, если тот не продает товар за бумажку, а требует золота или биткойнов и фактической невозможности это сделать). В такой момент в действие вступают так любимые анархо-капиталистами невидимые рыночные руки, и фиатные деньги превращаются в обычный товар — и тут-то и всплывает, что товар они довольно паршивый, никто их брать не хочет, требуют лучшего товара (иностранной валюты или золотых червонцев).
Как мы видим, фиатные деньги выпущены уже строго и только государством (и это их основная отличительная черта от обычных денег долга, если позволить их выпускать кому угодно, пропадет сама идея) и работают на гарантии не того, что государство их на что-то обменяет, а того, что жители государства силой этого государства будут принуждены их обменивать их уже друг у друга.
— Теперь давайте сочтем, сколько у нас всего. Портос?
– Тридцать экю.
– Арамис?
– Десять пистолей.
– У вас, д'Артаньян?
– Двадцать пять.
– Сколько это всего? — спросил Атос.
– Четыреста семьдесят пять ливров! — сказал д'Артаньян, считавший, как Архимед.
Вторая знаковая цитата о деньгах, знакомая каждому мальчишке прежних лет, говорит нам, насколько непросто было разбираться в главных деньгах обмена — монетах — на протяжении всей истории. На самом деле работать с валютами, ходившими до Новейшего времени, было не так уж сложно, и идеи, которые лежали в основе расчетов, просты и по-своему изящны. Надо только помнить несколько основных принципов.
Чуть ли не тысячу лет на планете царил серебряный монометаллизм. Точнее, он царил в Европе, при этом в Китае даже с медью был напряг и рядовые деньги в худшее время могли делать даже из свинца и железа, а в Индии чеканили 13-граммовые золотые мухры. Но в Европе основным монетным металлом было серебро, медь использовали для мелочи, а золото — для наград или крупных торговых операций. Серебро было основным монетным металлом и Рима, и обесценивание (точнее порча в виде занижения пробы и веса) серебряного денария всегда железно коррелировала с насильственной смертью богоизбранных цезарей, смутами и упадком, однако использование только одного металла началось далеко не сразу.
Еще в 80-е гг. до н.э. диктатор Сулла установил первый стандарт денежного обращения. Речь идет об использовании трех канонических металлов: меди для ассов, серебра для денариев и золота для ауреев. Нельзя сказать, что Сулла гениально опередил свое время — переход на триметаллизм был вынужденным. Лишенный поддержки Сената во время кошмарной Митридатовой войны, мятежный полководец был вынужден брать средства на содержание армии из других источников, в первую очередь разграбления Греции. Золото и серебро сокровищниц знаменитых религиозных центров Эллады Дельф, Додоны, Олимпии и Эпидавра были отправлены в печи, и именно из этого металла были отчеканены монеты Суллы.
Медь, серебро и золото имеют ряд схожих черт. Они плавкие и ковкие, красивые, сами по себе относительно бесполезные в силу мягкости, им можно придать самые прихотливые формы, встречаются в самородном виде и достаточно устойчивы к окружающей среде. Запасы этих металлов в доступе на уровне античных технологий находились (очень примерно) в пропорции 100:10:1, таким образом, легко и непринужденно возникала естественная система обмена: золото примерно в 10 раз дороже серебра, а серебро — меди. Естественно, это пока еще голая теория, для превращения ее практику монетного дела нужны некоторые поправки.
Во-первых, чистые монетные металлы слишком уж мягкие и истираемые, в итоге с самого начала их проба устанавливалась где-то в районе 900. Медь с 10–12% олова называется бронза (ну точнее, это один из первых и классических ее видов), серебро легировалось медью (самый известный сплав — стерлинговый: 92,5% серебра, 7,5% меди), золото — той же медью или серебром. В принципе, золотые монеты (т.к. их было мало и использовались они далеко не в повседневных сделках, так что высокая стираемость была для них не критична) старались сделать максимально чистыми (рекорд — флорентийский флорин XIII в. с максимально доступной на том уровне технологий чистотой в 98,5%, но такое было редкостью), но людей вполне устраивала и проба в районе 900 (например, британские гинеи и соверены веками имели чистоту 91,7%, и никто не жаловался).
Во-вторых, триметаллизм обладает изначальной слабостью: он подразумевает, что соотношение курсов металлов останется неизменным на обширной территории на протяжении многих лет. На практике это, конечно, не так — соотношение золота к серебру и меди существенно дрейфовало в зависимости от того, какого металла становилось больше (по естественным причинам — открытиям/истощениям рудников и развитию/угасанию торговли), в результате довольно скоро человечество из древнеримского триметаллизма шагнуло в биметаллизм, а спустя еще тысячу лет — и в монометаллизм (для еще большего упрощения операций).
Что это означает? Триметаллизм подразумевает прямое фактическое соотношение на вес между тремя монетными металлами — если брать его изначальный смысл, то золотой аурей в условные 3 г чистого золота должен стоит столько же, сколько трехсотграммовый медный асс (и изначально асс и был мерой бронзы, равной ⅘ римского фунта — либры). Естественно, пользоваться кирпичами в 300–400 г меди неудобно, кроме того, медь встречается куда чаще золота, и нужно ее значительно больше, потому что 99% людей используют монеты для покупки буханки хлеба (ценой в долю медяка), а не корабля (ценой в мешок золотых). В результате почти сразу (по историческим меркам) от громоздкого триметаллизма тот же Рим перешел к биметаллизму. Это означало, что драгоценными монетными металлами для которых высчитывался взаимный курс обмена, остались серебро и золото, медь же превратилась в т.н. разменные деньги, ставшие, по сути, фиатными. Отныне асс вовсе не содержал в себе меди ровно на ⅘ либры. Это была монета из бронзы или орихалка (он же каламинная латунь, сплав примерно из 80% меди, 15% цинка, 5% олова и свинца) весом порядка 10–11 г, причем дупондий (2 асса) весил не 20 г, а порядка 13 г, а сестерций (4 асса) — не законные более 40 г, а всего 29–30 г. Тем самым номинал «4 асса» по весу соответствовал всего 2,5–3 ассам, что и называется разменной, неполновесной или фиатной монетой (в отличие от полновесной, у которой номинал на монетке совпадает с оговоренной всеми ценностью металла в ней). Денарий же (в условные примерно 3,5 г серебра) по закону соответствовал 16 ассам (т.е. от 170 до 120 г в зависимости от того, какими монетами набрать — собственно ассами или сестерциями) — как видим, никакое формальное соотношение весов уже не выполнялось. А вот серебро с золотом старались держать в строгом соотношении (отсюда и биметаллизм): аурей в примерно 7,5 г золота состоял из 25 денариев, значит, курс по металлу был примерно 11–12 к 1, что и было естественным для империи.
После окончательного краха Западного Рима Европа погрузилась в варварство Темных веков, торговля замерла, рудники истощились или были заброшены, пришли холода, эпидемии и войны, и единственным драгоценным монетным металлом тех лет стало серебро (золото встречалось крайне редко, и монеты из него, относящиеся к той эпохе, уникальны). Так возник новый стандарт — серебряный монометаллизм. Деньгами стали различные разновидности серебряных пенни, медь же и золото превратились в товарные, а не денежные металлы, массовой чеканки из них не было. Впрочем, серебра тоже было не так чтобы много, так что экономика долгое время была натуральной или основанной на старых добрых долговых обязательствах. Единственным исключением стали итальянские города-республики, такие как Флоренция, Генуя и Венеция, богатеющие на торговле с Востоком, там для солидных людей и их солидных расчетов чеканили с XIII в. золото. Дефицит серебра в Европе прошел только с открытием рудников в Богемии в XV в., а окончательно от него исцелились лишь после появления манильских галеонов и серебряного пиастра. Начиная с этого времени настал краткий ренессанс биметаллизма, а золотой монометаллизм вынужденно открыла Англия в начале XVIII в., т.к. к тому моменту она получила (через экономически вассальную Португалию) доступ к колоссальным месторождениям золота в Бразилии, а вот с серебром у нее по-прежнему было большое напряжение.
Теперь поговорим непосредственно о производстве монет. Стандартной единицей измерения серебра (да и веса вообще) изначально была либра, она же римский фунт, массой 327,45 г. (12 римских унций). После окончательного крушения Рима появилось множество фунтов весом от 300 до 500 г. Только в Англии к XVI в. в употреблении были 5 видов фунтов: весовой (он же avoirdupois, от фр. avoir de pois — «весовой товар»), башенный (эталон хранился в Тауэре), лондонский, тройский (от города Труа во Франции, центра торговли драгоценным металлом) и купеческий. Во Франции вообще каждый местный лорд имел право устанавливать свой эталонный фунт на месте. Во Флоренции был в ходу флорентийский фунт (339,53 г), близкий к римской либре. Вообще примерно во всех странах мира и во все времена в силу анатомических и психологических особенностей подавляющего большинства людей естественными были три основных веса: маленький (2,5–4 г), средний (25–30 г) и большой (300–400 г), соотносящиеся друг с другом практически как изначальная стоимость золота, серебра и меди. Как мы уже понимаем, медные монеты по трети или половине килограмма никто никогда не чеканил (за очень редкими исключениями), а вот вес ~3 г возникал почти всегда, когда речь шла о базовой золотой или мелкой серебряной монете, вес в ~30 г аналогично возникал сам собой, когда речь шла о крупной серебряной или очень крупной золотой монете. При этом почти всегда мелкая базовая золотая монета стоила примерно столько же, сколько самая крупная базовая серебряная (каноничный пример: золотой дукат в ~3 г чистого золота = серебряному талеру в ~28 г чистого серебра).
Естественно, иметь отличающиеся фунты и унции было очень неудобно, но больно уж сложно было в отсутствие мгновенной коммуникации и быстрого транспорта устанавливать международные стандарты. Именно потому, что история знала около 100 разных фунтов, у нас такой раздрай в весе монет разных стран. Хотя, справедливости ради, наиболее распространенных систем было не так уж много: для золота — флорентийская, для серебра в фунтах — Марии Терезы и Карла Великого, для серебра в марках — кастильская, триентская, кельнская. Первый общеевропейский канонический тяжелый фунт узаконил Карл Великий еще в 790 г. Carolus Magnus, он же Charlemagne — легендарный, как король Артур, отец первой империи Европы после римлян. Карл был интересным человеком — варвар и алкоголик, но при этом достаточно хитрый, умный и властолюбивый, чтобы заложить основы европейского порядка, который в общих чертах продержался чуть ли не до Наполеона.
Каролингский фунт весил около 408 г, и Карл повелел делить его на 16 унций по весу. Однако в те годы серебра было слишком мало, чтобы чеканить такие жирные монеты (монеты в унцию появились только в 1500-х гг.), в результате тот же Карл повелел на практике использовать монетное деление, параллельное весовому (не забывайте, что фунтом мерили не только серебро, но и вообще товары). Метод заключался в разрубании фунта на 20 частей (получался solidus — солид, отсюда шиллинг, скиллиг, су и т.п.), а тех, в свою очередь, на 12 — так возник каролингский денарий массой ~1,7 г серебра, то есть 1/240 одноименного фунта. Почему именно 20 и 12? Потому что 10 вообще-то крайне неудобное число в расчетах: оно имеет всего 2 делителя, причем сильно отстоящих друг от друга, тогда как 20 и 12 — по 4 делителя. Кроме того, от 20 и 12 удобно образовывать дроби. Скажем, 3/4 от 10 рублей — это неудобные 7,5 рубля, а 3/4 от 20 — это удобные 15, от 12 — удобные 9. Именно поэтому 20 и 12 продержались так долго в качестве основы системы, где целочисленное деление и устный счет играет важнейшую роль.
Отметим, что на практике чеканились только младший номинал — вычеканить монету почти в полкило серебра в те годы не могли чисто физически, кроме того, она была бы крайне неудобна — как в силу огромного веса, так и в силу неподъемной ценности такой кучи серебра. Даже солиды номинальной массой около 20,4 г были слишком крупны для экономики Темных веков. В итоге архитипичной монетой VIII–X вв. от Англии до Италии были все варианты крошечных денье. В принципе, солиды франки тоже чеканили, но из золота, их было очень мало, и роль они играли скорее наградную и донативную, а не экономическую. Кроме того, мы должны учесть еще два факта. Во-первых, мы говорим о весе чистого серебра, а для веса монеты надо накинуть еще от 10% (для каноничной 900-й пробы) до более чем 50% (для биллона). Далее в тексте под весом монеты мы будем понимать вес чистого серебра в ней. Во-вторых, аптекарские весы в то время мало у кого были, и монеты рубили, как рука пошла, так что доля серебра в изначальном денарии тоже колебалась в среднем от 1,5 до 1,8 г. В реальности монеты весом менее 1 г практически не встречались, потому что пользоваться ими было чудовищно неудобно. Когда мы будем писать про серебряные монеты в 0,1-0,2 г серебра, стоит помнить, что это фактическое содержание драгоценного металла, сама-то монета могла весить и 1,5 г, только остальное занимала медь.
Денарии на практике имели разнообразный вес — примерно от 0,7 до 1,8 г, естественно, чаще легче, чем тяжелее. 1/2 денария в 0,5–0,8 г называли также оболами. Разновидностей мелочи в Средние века вообще было очень много — Hälbling, Pfennig, Rappen, Hulpenning, Maille и другие, массой от 0,1 до 1 г серебра. В зависимости от наглости правителя крошечная монета массой 0,2 г и диаметром около 11–15 мм могла считаться и четвертью пфеннига, и его половинкой, и даже целым пфеннигом. Это хорошо показывает, насколько огромен был дефицит драгоценных металлов в Европе X–XIV вв. и насколько приходилось растягивать даже стандартный денье, деля его на 2–4 части. Зная это, можно также себе представить, каким глазами смотрели прихожане на серебряные фунтовые распятия попов и серебряные тарелки и кубки аристократов. Также неудивительно, что целые народы (например, скандинавские мореходы, объединяемые термином «викинги») могли стабильно зарабатывать на жизнь, грабя церкви и монастыри.
Нищая Россия даже в XV в. чеканила аналог денария — знаменитую копейку-чешуйку, вес которой в самых жирных княжествах был около 1,5 г, а в самых тощих — до 0,6 г. Однако зачастую даже это было слишком круто, и в обиходе на практике расплачивались денежками, т.е. полукопейками весом от 0,6–0,7 до 0,3 г. Выглядели они очень жалко — крошечные пластинки серебра не лучшей пробы, размером с ноготь мизинца, с кривым штемпелем, расчеканенные из крошечного обрубка серебряной проволоки ударом молотка. Впрочем, свой аналог подобной мелочи был у каждого народа: немецкие пфенниги, испанские мараведи, английские пенни и т.д.
Итак, вес мельчайшей монетки мы определили. Что происходило дальше? Дальше Европа начала постепенно нищать в силу того, что государств и княжеств возникало все больше, население росло, а запасов серебра в обороте не прибавлялось. В итоге классическая схема 1:20:240 сохранялась вплоть до XIX в. (а в Британии так и до 1971 г.!), но вот та самая «1» в начале могла меняться очень сильно. Уже Оттон I Великий в районе 960 г. уменьшил вес фунта до 275 г, и в этот момент произошло интересное разделение. Фактически остались тяжелые торговые фунты (в районе 350–400 г), удобные для измерения зерна и прочих товаров, а вот монетный фунт (получивший особое название — в Священной Римской империи марка, в Италии лира, во Франции ливр, в Новгороде гривна и т.п.) стал потихоньку усыхать. На этот момент в неспециальной литературе редко обращают внимание, более того, часто путают эти два понятия, чего делать категорически не нужно. Положение с усыханием эталона, сложившееся де-факто, де-юре первым в масштабе Европы узаконил Фридрих I Барбаросса, приступивший между 1155 и 1161 гг. к чеканке так называемых имперских денариев (denarios imperatoris), которые содержали около 0,5 г чистого серебра.
На севере и в центре Европы в ходу как монетная весовая единица осталась марка, составляющая примерно от 1/2 до 2/3 каролингского фунта (8/12 унций, 200–270 г). Марку было принято делить на 60 частей (на самом деле от 50 до 70), получая среднюю монету, например реал (1/66 кастильской марки), или на 150–200 частей, получая легкую монету, аналог денария или пенни. Например, крейцер — это 1/156 триентской марки (254,7 г), денье — 1/200 парижского ливра (244,75 г) или 1/192 турского ливра (233,6 г). Умножая эту мелочь на 4, можно было получить среднетяжелую монету, например су, грош, солид или гроссо, восстанавливая каролингский принцип 1:20:240. В Италии города-государства лет 200 сладострастно занимались порчей монеты, стараясь урезать лиру до минимально возможного значения. В итоге итальянский монетный эталон примерно к 1150–1250 гг. усох до 103 г в Милане (и это ранняя имперская лира, поздняя же весила вообще 70 г), 85 г в Лукке, 75 г в Генуе, 50 г в Павии, 35 г во Флоренции, 25 г в Вероне и совсем нелепые 20 г в Венеции.
Проблему, как ни странно, решило появление золота. К середине XIII в. Флоренция так разбогатела на торговле с богомерзкими мусульманами, что взяла за образец их золотой динар и отчеканила легендарный флорин, средневековый евро. Курс серебра к золоту оставался стабильным на протяжении более чем тысячи лет (примерно с 500 до 1500 г.) и составлял порядка 11:1. В результате флорентийцы ввели монету, которая равнялась по стоимости одной серебряной лире (их лире, 35 г весом), причем она соответствовала еще и 1/96 (96 = 8×12, красивое и логичное для Средневековья число) их торгового фунта, близкого к классической римской либре. Монетка чеканилась из практически чистого (более чем 980-й пробы) золота и весила 3,53 г. Подражания флорину — цехины, дукаты, скудо, дженовино — размером 20-25 мм и весом 3,3–3,6 г золота использовались в Италии с 1100 по 1700 г. без особых изменений. Популярной монетой была так же доппия (doppia) — удвоенная версия флорина (в Англии ее весу стал позже соответствовать соверен, во Франции — пистоль или двойной экю). Максимальные расчетные монеты обычно не превышали 2 и 5 доппий и соответствовали примерно 13–14 г и 33–35 г золота.
Поскольку флорентийские банки были средневековой транснациональной корпорацией, то расчеты во флоринах между богатыми купцами стали нормой уже через несколько лет после его введения (ибо таскать кучу серебряных слитков было как-то тоскливо, да и сложно вести расчет в лирах, если этих лир штук 20 видов и всех их кушает инфляция). В результате уже в XIV в. сто пятьдесят европейских государств и местных органов власти, выпускавших монеты, создали свои собственные копии флорина. Самым важным из них был венгерский форинт, поскольку Венгерское королевство было основным источником европейского золота (а вообще до появления в XVI веке португальских колоний в Индии и испанских в Латинской Америке 90% европейского золота шло из Африки через Халифат, а потом османов).
Золотые монеты выпускались двух типов: либо физические копии флорина в 3,53 г для удобства торговли (к чему пришли многие города-государства Италии), либо логические копии флорина в 1/10 местной серебряной единицы (скажем, генуэзский дженовезо изначально весил 7,5 гр. и был фактически доппией с т.з. флорентийцев) для упорядочивания местного денежного обращения. Так возникли скудо, форинт, злотый, цехин, эскудо, экю, гульден, дукат, золотая крона Генриха VIII, леопард Эдуарда III, «ангелы в золоте» (ange d`or) или просто энджелы (выпускавшиеся Францией и Англией в период Столетней войны) и прочее, и прочее. Часто случался и дрейф из одной системы в другую. В Германии, например, гульден изначально был физическим клоном флорина, но к XVI в. стал логическим, усохнув с 3,53 до 2,4 г золота, то есть до 1/10 местной марки в 240 г серебра.
Все монеты такого типа имели примерно одинаковый размер 20–25 мм и вес 3,2–3,8 г и были в определенном смысле взаимозаменяемы. Следует заметить, что точный вес той или иной разновидности установить сейчас сложно, так как монеты в государствах, менее аккуратных, чем банки Флоренции, чеканили их с определенным допуском, короли часто произвольно меняли содержание золота (стараясь тем не менее не покидать коридор 3,5 +/- 15% г), да и монеты от долгого употребления истирались. Многие страны чеканили прямые клоны флорина, выглядевшие так же, многие придумывали свои. На монете чаще всего располагались щиты (отсюда скудо и экю), портреты правителей, кресты, святые покровители или всадники. Многие монеты чеканились ограниченными выпусками (бизнес, нуждавшийся в непрерывных потоках монет, хорошо шел в Средние века только у итальянцев), многие имели названия по типу изображения — «рыцарь в золоте», «агнец», «ангел», «корабль» и т. д. Регулярный чекан золотых монет (исключая венгерский форинт, который начали и не прекращали изготавливать почти одновременно с Флоренцией) начался в Европе только в XVI в. Интересно, что к этому времени, как мы уже говорили, сложилось два золотых стандарта — классический флорентийский (монеты в 3,5 и 7 г) и соответствующий местным локальным маркам (обычно 2,5 и 5 г примерно). Вообще особо щедрые короли порой чеканили и более тяжелые аналоги флорина — около 4 г весом, — а особо жадные — около 3 г.
Так или иначе, к XIII в. окончательно сложилась двойная денежная система. Валюта поделилась на две части: физические деньги в обращении и виртуальные счетные деньги. Во Франции, Италии и Германии изначальный фунт, претерпевший столько бедствий, превратился в условную единицу — марку, ливр (франк) или лиру, существующие только на бумаге. Эта виртуальная единица неуклонно следовала каролингской заповеди 1:20:240, но заглавная серебряная монета в ней не чеканилась (пока еще), оставаясь просто бумажной записью. Младшие же монеты действительно изготавливались. При этом масса самого виртуального эталона теперь вполне официально измерялась десятками граммов серебра, никакими фунтами там и не пахло. Вместо этой виртуальной единицы в качестве главной монеты чеканилась соответствующая ей (обычно соответствующая) золотая, массой в 10 раз меньше.
Самым смешным было то, что из-за регулярно плавающего туда-сюда количества серебра в обращении (и регулярной порчи монет из него властителями) купцы были вынуждены создавать параллельную, чисто золотую экономику, в результате чего появились монеты в ¼ и ½ флорина и монеты в 2,4 и даже 10 флоринов и аналогичных им валют. Так, например, в ходу были ¼ эскудо, ½ эскудо, 1 эскудо в золоте и 1, 2, 4, 8 реалов в серебре, хотя технически ½ эскудо был равен 4 реалам, а ¼ эскудо — 2 реалам. На практике бухгалтерия всегда была своей для каждого металла.
Номиналы выше чеканились в Европе чрезвычайно редко и уже не в интересах торговли, а чисто с представительскими целями, занимались в этом в основном в немецких княжествах на территории Священной Римской империи и в Австрии и Испании Габсбургов. Донативные (презентационные) монеты и памятные монеты могли иметь впечатляющие номиналы — стандартом были 15–20 золотых дукатов, но в единичных случаях чеканились и невообразимые 50 дукатов и даже 100, массой около 350 г золота! После притока в Европу серебра аналогично случилось и с талерами — их могли изготавливать номиналом от 4 (масса около 110 г) до невообразимых 16 (массой торговый фунт — около 420 г). Монеты такого калибра чеканили размером примерно в ладонь — от 8 до 10 см (больше не позволяли средневековые технологии, невозможно было качественно закалить более крупную стальную матрицу), вес варьировали за счет толщины монеты. Кроме талеров германских княжеств и эрцгерцогства Австрия сравнимые монеты чеканил английский король Карл I во время войны с Кромвелем (1 фунт серебром порядка 120 г), венгры (4 талера такого же веса) и испанские Габсбурги. Использовались они, конечно, не для обращения, а для подарков, как символ могущества и как красивая альтернатива обычным накопительным слиткам.
Существование двух параллельных систем оправдывалось тем, что доступное казне количество золота и серебра регулярно менялось. В этом был главный недостаток самой идеи металлических денег: любой авантюрный королевский проект, допустим, строительство дворца или наем солдат, выкачивал из казны напрямую тонну золота, которое рассасывалось по подрядчикам (в том числе и иностранным) и оседало в карманах всех причастных. В условиях, когда золото точно соответствовало монетам, это означало, что из экономики страны как пылесосом высасывалось несколько тысяч монет, а взять новую порцию было просто физически негде — станок-то не включить, бумажки не печатаем!
Невозможность допечаток должна была оздоравливать экономику, так как в теории убирала возможность инфляции, но в реальности короли догадались, как устроить инфляцию даже при такой системе. Для этого и нужны были счетная единица и реальная. Король всегда мог объявить, что металлическое содержание счетной единицы уменьшается, в итоге реальные монеты «дорожают», хотя металла в них не прибавилось. Например, берем ливр в 0,8 г золотом и объявляем, что теперь ливр равен 0,4 г золота — опа, и количество ливров в стране удвоилось! А так как ливр — это счетная единица, которая существует только на бумаге, то перечеканивать монеты не нужно, просто и гениально. В конце XV в., например, миланская имперская лира из 103 г превратилась в 8,6 г, генуэзская лира вместо 75 г стала весить 13 г, флорентийская лира отощала с 35 до 5,7 г, венецианская лира — с 20 до 6,2 г и т.д. Народ, конечно, когда мог, посылал самые радикальные изменения куда подальше. В России, когда добрейший Алексей Михайлович просто приравнял медный рубль к серебряному по стоимости, Москва восстала. Солдаты царя убили больше 2000 недовольных горожан, но «реформу» царь таки свернул. В районе XVIII в. до королей дошло, что девальвировать куда удобнее банкноты, которых можно втихую напечатать в разы больше, чем позволяет золотой и серебряный запас страны, а заодно не нужно публичными указами снижать стоимость базовой валюты. Так родились современные фиатные денежки.
Наконец, в XVI в. настал ренессанс серебра. В 1510 г. были открыты огромные залежи драгоценного металла в Рудных горах на границе Богемии. Чуть позже, к 1540 г., начались регулярные поставки доверху груженных серебром галеонов из месторождений Перу. В результате немцы и испанцы одновременно решили, что нужна новая серебряная монета, отражающая богатство Габсбургов (которые правили в тот момент и там и там). В Испании реал был умножен на 8, а в Германии тяжелый весовой фунт поделен на 12 унций. Так одновременно практически вся Европа пришла к новому эталону — испанскому песо (peso de ocho, «из 8 частей», на итальянский манер — пиастр, от piastra d'argento, «плитка серебра») и немецкому талеру (он же далер, толар и т.п.). Они были практически равны между собой (около 24 г чистого серебра, с учетом пробы — 27–28 г, диаметр около 38–40 мм). Расхождение в весе обусловлено тем, что унций тоже было немерено, и все разные: итальянская 27,4 г, голландская 30 г, унция Марии Терезы 28,06 г, испанская 28,75 г, французская 30,59 г, португальская 28,69 г, английская башенная 29,16 г и т.п.
Теперь у правителей наконец-то появилась возможность физически отчеканить виртуальную серебряную счетную единицу в виде монеты, и некоторые этим воспользовались. Точнее, счетное название единицы было сохранено в неприкосновенности, но в дополнение к воплощавшей ее золотой монете появились и серебряные. К примеру, для Франции счетной единицей был трурский ливр, а монетами, его воплощавшими, были золотой экю (Écu d'or или Louis d'or, «Луи золотой» в обиходе луидор) и серебряный экю (Écu d'argent или Louis d'argent, «Луи серебряный»). Как мы уже говорили, система была несвободна от манипуляций, поэтому экю с течением времени деградировал: к середине XVII в. он уже состоял из трех ливров вместо положенного одного. Ну точнее, ливр-то остался прежним, только содержание драгметалла в нем было упало в три раза из-за инфляции, в результате монеты троекратно подорожали.
Как видим, разобраться в средневековой и ренессансной нумизматике сложно только на первый взгляд. В ней можно выделить два больших периода. Первый (примерно с 700 по 1500 г.) — эпоха каролингского фунта и массового усыхания серебряных монет, а с 1200 г. — эпоха золотого флорина. Второй (примерно с 1500 по 1800 г.) — эра роста мировой добычи драгоценных металлов, длившаяся до тех пор, пока запасы не начали иссякать, что в конце концов заставило государства в несколько раз ужать монетки.
Для первой эпохи надо помнить три базовых серебряных номинала. Мелочь представлена денариями и денье весом около 0,5 г. Монеты средние — это гроссо, су и прочее весом примерно 2 г. Классической тяжелой монетой тех лет был тестон (от итал. testa — голова, первая монета, отчеканенная с профилем правителя) — до появления талера самая массивная серебряная монета весом около 9,5 г. Тестон был основан на так называемой лире Троно, неудачной попытке венецианского дожа Николы Троно впервые изваять в металле ту самую пресловутую виртуальную лиру. К тому моменту в Венеции она истончилась до 6,18 г. Лиры Троно чеканили всего год — с 1472-го по 1473-й, и после смерти дожа проект был свернут (республиканцам не понравилась его физиономия на монете, слишком монархично), однако увеличенная в 1,5 раза лира Троно разошлась по итальянским городам, а оттуда попала во Францию и Англию под названием «тестон». Век тестона был недолог: уже через 40–50 лет началось повальное распространение талеров. Но и при талере тестон не умер, а превратился в стандартный шиллинг. Что же касается золотых монет в первую эпоху, то ими были стандартные флорины.
Для второй эпохи характерны каноническая мелочь в 2–3 г, средние монеты типа шиллингов в 6–8 г и тяжелые унцевые песо/талеры. Золотые монеты считаются от 1/10 местной единицы серебра (лиры, ливра и т.п.): х1, х2, х4, х8, курс золото/серебро примерно 1:11–12. Номиналов на монетах как таковых нет, обычно все помнят базовые названия первых двух золотых (флорин/доппио, экю/луидор, эскудо/дублон и т.п.) и трех серебряных монет (пенни/шиллинг/крона, мараведи/реал/песо и т.п.). Единственная тонкость — надо помнить, что старшие серебряные и младшие золотые монеты номинально стоили одинаково, поэтому тех же экю были и серебряные, и золотые версии, как и гульдинеров. Ну и иногда в стране начинали чекан сразу с двойного золотого (как было, например, в случае английских 7-граммовых гиней).
Итак, пересчет был доступен любому минимально образованному трактирщику — мелочь на мелочь, крупные на крупные, границы стран несущественны, реалы с удовольствием возьмут в Англии, а кроны в Италии. Не возбраняется рубить монету на сдачу или элементарно выдавать оплату серебряными тарелками по весу. Единственной тонкостью был момент соприкосновения виртуальных денег и реальных ходивших в стране монет.
Вернемся к цитате из «Трех мушкетеров», приведенной в начале. Как известно, события романа происходят в период между 1625 и 1628 гг. Д'Артаньян складывает 30 экю и 35 пистолей и получает 475 ливров. В Интернете есть немало объяснений для этого расчета, причем обычно решение подгоняется под ответ в стиле «ну экю стоил 3 ливра, а пистоль 11, в итоге вышло ровно 475». На самом деле наши современники совершают ту же ошибку, что и Дюма, узнав лишь примерные курсы валют, но не углубившись в детали. Не менее вольно они относятся к историческим периодам, считая экю по курсу одного времени, а пистоли по курсу совсем другого. Разумеется, не забывают они и накинуть немного сверху, чтобы сошлось. Если бы вы были менялой во Франции в начале XVII в., то расклад был бы такой (заодно обратите внимание на то, как короли постепенно девальвируют ливр):
Отметим, что, в отличие от золотых пистолей и экю, ливры в то время были чисто счетной единицей, в серебре чеканились либо те же экю (от аналога талера до мельчайших 1/48, содержанием серебра в 0,5 г), либо франки их доли (1 франк = примерно 1/2 экю в серебре) и всяческая внесистемная мелочь с названиями vaquette, douzain и quinzain. Как монета ливр чеканился лишь однажды, уже во времена Людовика XIV, и содержал 7,69 г серебра — чуть больше 1/2 франка. В общем, если посчитать экю по курсу Генриха III, а пистоли по курсу Людовика XIII, выходит наиболее близкое к указанному Дюма число, но все равно немного не то. Чтобы посчитать «методом д'Артаньяна» и получить 475 ливров, надо курс Людовика для пистоля еще и чутка занизить, но в целом, как видите, старая нумизматика не представляет собой ничего запредельно сложного!
