Денежно-кредитная политика в конце 26-го года была разумной. Планы были умеренными – я уже говорил, что из кризиса 25-го года были сделаны выводы. Одновременно усиливающееся бюрократическое регулирование сказывалось на промышленности: выпускались товары, которые не пользовались спросом у крестьян; было затоваривание и в тоже время дефицит по определённым товарам. Но самое главное (и это сказалось в дальнейшем на развитии сельского хозяйства) было то, что цены на сельскохозяйственную продукцию устанавливались неправильно. В результате в конце 26-го и начале 27-го года началось замедление роста сельского хозяйства. Особенно сильно это сказалось в области хлебных заготовок и производства зерновых.
Большинство в руководстве тогда понимали, что нельзя нарушать интересы сельского хозяйства. Я уже говорил о том, что зажиточных крестьян лишили избирательных прав, но Калинин, выступая на Пленуме в феврале, специально призвал пересмотреть этот вопрос и всех, кого лишили, снова восстановить. Действительно, кое-кого и восстановили. Калинина поддержал Рыков. К апрелю сложилось некое равновесие между Сталиным, который хотел давить, и между теми членами политбюро, которые ему противодействовали. В апреле был съезд Советов. В конце апреля это равновесие и проявилось, потому что в решениях Пленума ничего не было сказано о кулаках, об усилении расслоения. Это с одной стороны, а с другой стороны, в области цен, в практической области ничего не улучшилось. Улучшилось лишь частично: на одни культуры цены были подняты, но в целом сам подход к установке цен был чреват всякими последствиями.
В конце марта 27-го года было совещание плановых работников всего Союза. Там очень многие говорили, что мы стоим на пороге кризиса. Кризиса еще не было, но Базаров (был такой очень крупный человек в госплане) говорил, что положение в стране как у былинного героя: пойдет направо, будет голод, холод, налево – другие беды, то есть стране грозит опасность. Ему отвечали члены правительства: «С чего ты это взял? Вроде всё нормально». Сталин, выступая на Пленуме, говорил: «Да всё у нас нормально. Посмотрите: с заготовками, с ценами всё нормально. Валютные резервы растут». Уже с начала 27-го года заготовки стали падать из-за неправильной политики цен. Но создавшееся равновесие в руководстве оставляло надежды на то, что предлагал реализовать Юровский в своей статье (статья 1926 г. о плане равновесия, где Юровский говорит о том, что государство должно принимать решения с учётом рынка. – Прим. Ред.)
Дальше резко обострилась международная обстановка. В мае было нападение на советское торгпредство в Лондоне – из сейфа изъяли секретные документы. Потом был убит в Польше Войков, потом англичане разрушили с нами торгово-дипломатические отношения. Сталин в это время был в отпуске, откуда посылал разные директивы об угрозе войны. И большинство в политбюро, где главными были Рыков и Бухарин, дали слабину и признали, что да, есть угроза войны и надо начать то, что Сталин требовал все время, – массовые операции ГПУ. По всей стране в июне 27-го года начались массовые аресты. В результате возник ажиотажный спрос: все бросились всё покупать. Тогда собрали совещание, в котором участвовал Юровский: «Что делать?». Было предложение в связи с начавшейся паникой резко сократить выпуск денег. Массовые операции ГПУ продолжались примерно месяц. Сталин говорил, что их надо расширять. Но тут многие опомнились, и в конце июня было решение политбюро прекратить операции ГПУ. В августе на пленуме ЦК признали, что никакой прямой угрозы войны нет и что, по крайней мере, еще несколько лет стране ничего не грозит.
Как ставил вопросы Сталин? Здесь очень важна его логика. Это логика на 10 лет. В 27-м году, когда он был в отпуске в Сочи, он писал в своих письмах о том, что надвигается военная угроза, и для того, чтобы успешно вести войну, надо укрепить тыл – ликвидировать всех врагов внутри страны. Это его основная идея. Потом выяснилось, что угрозы войны нет, воевать никто не собирается (я думаю, что он понимал это с самого начала). Вот в такое время и надо вести репрессии, потому что, когда нападают, надо говорить о единстве страны, обращаться ко всем людям: «Братья и сестры!». Какие тут репрессии? Тут все должны объединиться. Задача была убедить в таком подходе других членов руководства.
Когда Сталин приехал в июле в Москву, он увидел, что большинство объединилось и пока не хочет проводить никаких репрессий. Они понимали, что Сталин хочет получить единоличную власть и что репрессии ударят по ним самим. Сталину надо было добиться своего, потому что он не видел, как можно по-другому ослабить позицию своих коллег. Может быть, на пленуме ЦК у него и было большинство, но там не было принято говорить: «Эти такие-сякие. Давайте их выгоним». При таком подходе его бы никто не поддержал независимо от того, что там уже были его ставленники. Ему надо было создать ситуацию, при которой это становилось возможным. В этом смысле он очень хорошо понимал, как добиваться своих целей.
Так началось наступление на экспертов, экономистов «буржуазного направления». Здесь на первый план вышел Кондратьев. Он был прямым человеком и говорил то, что думает, поэтому его назвали идеологом кулачества. В июле в журнале «Большевик» была опубликована статья Зиновьева против Кондратьева. Другие уже почувствовали, что надо быть осторожнее.
Юровский в этой ситуации, тем не менее, считал своим долгом, обращаясь в наркомат финансов, к Рыкову, пытаться ввести разумную экономическую политику (не вникая в политические дела). Рыков, выступая в августе на пленуме ЦК, сказал: «Я недавно имел встречу с крупным беспартийным экономистом. Он предлагает нам шире использовать частные капиталы, но я не знаю, надо ли нам идти по этому пути». (Я думаю, что он имел в виду Юровского.) Рыков тоже старался избежать нападок. Он объяснял: «Давайте частный капитал войдет в хлебозаготовки, а мы тогда освободившиеся деньги пустим в промышленность, чтобы нам не тратить на покупку хлеба государственные деньги, пусть частники покупают, сколько хотят». Но это противоречило логике Сталина.
Тем не менее в июле-августе, независимо от паники, положение было относительно нормальным, потому что нормально, по достаточно высоким ценам шли хлебозаготовки. Рыков дал указание поднять цены на 3-5 процента, а цены начали расти, потому что на местах видели: чтобы заготовить хлеб, надо поднять цены. Цены поднялись примерно раза в два раза выше, чем было установлено директивой. Было две директивы. Первая: цены вообще не должны расти по сравнению с предыдущим годом, а вторая: они должны подрасти немного – они поднялись сильнее.
Я считаю, что в сентябре был решающий момент в развитии страны, потому что надо было определиться с политикой цен зерновых. Микоян, исполнитель воли Сталина, послал записку в политбюро: раз было решение о том, что цены не повысятся, надо цены снизить. Скажем, они поднялись в августе на 10 копеек, а заготовителям надо начать снижать цену.
В Госплане, где были квалифицированные, но плохо понимающие ситуацию в деревне сотрудники, говорили: деревня получает много денег, а промышленных товаров мало, в результате цены растут; чтобы восстановить равновесие на рынке, надо снизить цены на сельскохозяйственную продукцию, в частности на зерновые, – идёт третий урожайный год подряд, образовались большие запасы зерна (ЦСУ давало такие данные), есть все условия для того, чтобы снизить цены, а не повышать. Против такого подхода выступал и наркомат земледелия, и наркомат финансов. Зам. наркома Фрункин, ещё при Ленине враждовавший со Сталиным (он обращался к Ленину с тем, чтобы тот разрешал конфликты), говорил, что снижать цены нельзя, если снизить цены, то сразу упадут все заготовки. Так говорили все специалисты, все, кто занимался заготовками. Может быть, цены не надо было так повышать в августе, но раз они повысились, то на этом уровне их и надо было остановить.
Конечно, у Сталина была совсем другая задумка. Для него снижение цен было как раз способом добиться своего: не будут продавать зерно – это хорошо, так как надо обострить обстановку в стране. Вот выяснилось, что угроза войны не действует, большинство из политбюро прекратило массовые репрессии. А если в городах не будет хлеба, тогда им придется пойти на любые меры.
Политбюро в середине сентября приняло решение о снижении цен. (Тут ещё сказалось, что сам Рыков в сентябре был в отпуске – у нас же всё имеет значение, даже такие факторы, которые, казалось бы, не имеют никакого значения. Сталин был в отпуске в конце июня, когда они приняли решение прекратить массовые репрессии. Это тоже имело значение. Хотя он вроде бы всё контролировал, но когда его нет рядом, договориться легче. Здесь получилось то же самое.) В середине сентября тот же Фрункин поместил три статьи в течение недели (в «Правде», в «Экономической жизни», «Финансово-народном хозяйстве») против повышения цен. Он говорил, что цены повышать нельзя, потому что это приведет к падению заготовок. То же самое говорили люди на заседании совнаркома РСФСР, то есть не просто какие-то экономисты, а люди в аппарате, которые понимали, что происходит и какая опасность грозит. Я и хочу показать, что не было такой ситуации, когда никто ничего не понимал. Нет, были люди, которые понимали всё, знали, чем всё это грозит. Все зависело от того, на кого ориентируется руководство.
Я уверен, что у Сталина была сознательная идея. Почему я так думаю? После решения о снижении цен заготовки с конца сентября стали резко падать. До этого уже не было пшеничной муки, потому что те заготовки, которые шли, шли на экспорт: пшеница пользовалась большим спросом за границей, это был наш основной экспортный товар из сельскохозяйственных продуктов. Они это знали. Кроме того, ухудшалось качество хлеба: к белому хлебу прибавляли чёрный. Было принято решение подготовить постановление о том, что делать в области хлебозаготовок. Это решение никто не рассматривал до декабря. Заготовки падали, в юбилейный год (10 лет революции) появились огромные очереди, народ злился. Сотни людей стояли перед магазинами и ничего не могли купить. Все частные заготовки были запрещены (появились мешочники, которые сами ездили за хлебом), внеплановые заготовки запрещены, везде монополия заготовок. Казалось бы, невозможно себе вообразить: в деревне хлеб есть, и только надо создать условия, чтобы его продали. Кругом народ бунтует, но никто ничего не делает. Вот такая ситуация.
Когда Рыков приехал из отпуска, в середине октября он подготовил постановление: падают заготовки, надо что-то делать, какие-то принимать меры. Была учреждена на заседании правительственная комиссия по разработке этих мер. В ней главная роль была поручена зампреду госплана Сокольникову, который уже в июле отошёл от оппозиции. Оппозиция же предлагала сделать принудительный заём у крестьян. Но она не говорила, каким образом это можно реально сделать. Если крестьяне не хотят продавать хлеб, то что вы будете делать? Приходить и отбирать? Оппозицию обвиняли в том, что она хочет разрушить НЭП. Ей отвечали – нет, и Сталин говорил: мы не пойдем на это предложение, это конец НЭПу. (Сталин был лицемер, очень тонко понимающий ситуацию.)
Как раз в эти же дни, в начале ноября, Юровский (он сотрудничал с Сокольниковым в комиссии) написал статью. Он вспомнил конец двадцать пятого года, когда он говорил: «Ничего такого нет, что было бы хуже, чем два года назад. Тогда мы всё решили успешно. Значит, сейчас надо делать то же самое». Но это он лукавил, конечно, он понимал отлично, что сейчас намного хуже, потому что сейчас другая политическая ситуация. Сейчас по отношению к крестьянам другая политика и ограничены все частные хлебозаготовки.
Сокольников предложил Рыкову главное: привлечь частный капитал, прекратить форсированное вытеснение частного капитала. Были и другие предложения, но это главное не было принято, оно даже не дошло до Политбюро, а было отвергнуто на стадии комиссии Рыкова: Рыков понимал общеполитическую ситуацию и настроение Сталина.
Одновременно то постановление Политбюро, которое готовил Микоян, так и не было принято. Микоян посылал в середине октября еще проект постановления Рыкову. Рыков дал свои замечания. Микоян ему ответил, что его замечания он даже не рассматривает, а отправляет Сталину – обсуждайте это со Сталиным. В результате получилась полная ерунда: никто ничего реально не делал. На местах люди понимали, что происходит черт знает что, но сделать ничего не могли, потому что когда кто-то что-то предпринимал, его снимали или сажали. Всё было парализовано. А крестьяне спокойно ждали – они не обязаны были продавать хлеб, он мог храниться сколько угодно. Они ждали, когда появятся товары (главное – сельскохозяйственные машины, их было запрещено продавать богатым крестьянам, Юровский как раз предлагал разрешить продажу сельскохозяйственной техники как стимул, чтобы получить зерно), повысятся цены.
Такое невозможно себе вообразить ни в какой стране. Не было никаких причин для того, чтобы не принимать меры. А смысл всего того, что делалось, был очень простой: обострить ситуацию так, чтобы дальше Сталин смог сказать своим коллегам: «Начинайте чрезвычайные меры против крестьян. Раз они нам не хотят продавать хлеб, то давайте мы пойдем на них войной, что называется, мы их заставим».
Какой ещё был вариант? Например, можно было бы купить хлеб заграницей. Но тогда во всём мире заговорили бы о том, что здесь кризисное положение: у вас третий урожайный год, и вы вдруг покупаете зерно за границей. Значит, что-то у вас там происходит внутри страны, что-то ломается у вас во всей системе управления.
Сталин подводил всех к тому, что надо обязательно начать наступление на деревню, хотя он говорил: наступление на кулаков. Но как здесь ни парадоксально, ему помог Бухарин. Сталин, мастер внутрипартийной борьбы, специально выступал против исключения из ЦК Зиновьева и Троцкого. До тех пор, пока они не заявили, что в руководстве есть правые: Рыков, Калинин, нарком земледелия Смирнов. После этого Политбюро приняло решение, что это все клевета – все единодушны, хотя члены ЦК понимали, какие существуют разногласия. Сталину было очень важно это решение. Потому что как только вы сказали, что вы все единодушны, то вы уже сами не можете выступать, вы должны договариваться с ним.
Спустя месяц Бухарин выдвинул лозунг форсированного наступления на кулака как класс. Причём он имел в виду не административное, а экономическое наступление. Лозунг нелепый, потому что условий тогда для экономического ограничения деятельности зажиточных крестьян не было. Но выступить против предложения Сталина о чрезвычайных мерах Бухарину уже было трудно.
(Сталин, как только прошёл в декабре двадцать седьмого года очередной съезд партии, на Пленуме ЦК подал заявление об отставке. Он сказал: «Ленин написал завещание, что я такой-сякой, надо пост генерального секретаря вообще ликвидировать». Для чего он это сделал? Ни в какую отставку он не собирался, но перед тем, как начать чрезвычайные меры, ему важно было знать, как пройдет голосование. Его решили оставить.)
Идея Сталина ничего не делать воплощалась, а положение с хлебом становилось всё хуже. Надо было принимать решение. Было принято решение пойти на чрезвычайные меры. Бросить большие силы в деревню, чтобы заставить крестьян продавать хлеб. Применить разные статьи уголовного кодекса, к тем, кто не хочет продавать хлеб, обвинить их в том, что они задерживают продажи с целью спекуляции.
Я думаю, когда принималось это единогласное решение, то все думали примерно так же, как в начале июня, – тогда принималось решение о массовых репрессиях ГПУ. В политбюро считали: вот мы сейчас примем решение о чрезвычайных мерах, а через месяц отменим. Они не понимали разницу в том случае, и в этом. Здесь, чтобы действительно взять хлеб, надо было тысячи людей бросить, и ГПУ, и партийный аппарат. Крестьяне, естественно, сопротивлялись, но власть не боялась этого сопротивления. Сталин правильно рассчитал: у крестьян не было оружия, как в 21-м году, а власть уже располагала людьми, которые были готовы принять участие в нажиме на крестьян.
Юровский и Кондратьев обсуждали ситуацию и всё-таки надеялись на благополучный исход. Они говорили, что будет так же, как было в начале двадцать первого года. Когда власть увидит результат, она опять вернётся к НЭПу. Уже существует опыт ленинского подхода. И будет всё то же самое. Но они не понимали разницы между Лениным и Сталиным и не понимали, что возможностей для сопротивления у деревни уже не было. Не было и организованных сил всяких партий, к тому времени всё было разгромлено. Государство было сильнее, с одной стороны, а с другой стороны, Сталин, опираясь на органы, как раз уже был готов применить любые силы.
Прежде всего я виню Рыкова и Бухарина, которые слишком поздно стали выступать. Сталина винить бессмысленно, он с самого начала шёл по своему пути. И те, кто говорят, какой он у вас хороший менеджер, не понимают, что он разрушил всю нашу страну именно тогда, до всяких тридцать седьмых годов. Именно тогда был разрушен экономический механизм.
Калинин, конечно, все понимал, но он никогда не выступал против силы. Пока можно было, он выступал в защиту крестьянства, а потом увидел – Сталин сильнее, значит, надо перейти на его сторону. Троцкий на пленуме ЦК говорил: «Ленин правильно мне говорил, что Калинин – это оппортунист. Это человек, который не будет биться до конца».
А вот Рыков, Бухарин и, скажем, Томский, проявили большую принципиальность. Но это была бессмысленная принципиальность, потому что надо было выступать тогда, когда они были в реальном руководстве, когда была возможность действительно противодействовать. У них это не получилось… Сталин уступал только на словах, в июле двадцать восьмого года он сказал: «Да, мы всё прекратим, все чрезвычайные меры. Потому что сколько-то хлеба уже собрали, вроде не нужно… Мы всё прекратим». А Бухарин тогда же, встречаясь с Каменевым сказал, что с ним невозможно договариваться, потому что он тебе обещает, а завтра от всего откажется.
Но эта черта Сталина не была ни для кого новостью. Ленин еще в начале двадцать третьего года сказал Троцкому, что Сталин пойдет на гнилой компромисс, а потом обязательно обманет. Характер Сталина всем был известен. Почему они, тем не менее, так себя вели – вот это загадка, это вопрос узкого слоя людей, от которых зависели решения.
Что касается экономистов, того же Юровского, Кондратьева и других, то они, конечно, видя, что происходит, почему-то надеялись до последнего на то, что ситуацию ещё можно изменить, и сами делали, что могли.
Ещё в июле 1928 года Сталин пошёл на уступки на словах. Июльский пленум ЦК двадцать восьмого года постановил прекратить чрезвычайные меры. Но буквально через месяц Сталин написал Микояну: «Наивные люди, наши либералы. Неужели они думают, что, повысив немного цену, можно что-то решить». Они повысили цену. Но если бы они так повысил цены, скажем, в конце двадцать седьмого года, то и не было бы такого острого кризиса. А теперь те меры, которые тогда были достаточны, сейчас абсолютно недостаточны.
Есть такое понятие в механике – предел упругости. Вы даёте нагрузку на систему, а потом снимаете, и она возвращается в исходное состояние. Если нагрузка очень большая, то она не вернётся в исходное состояние. Пройден предел упругости. Здесь чрезвычайные меры как раз нарушили этот предел упругости. Чтобы вернуться назад, надо было принимать кардинальные меры, как в двадцать первом году: объявить, что всё было неправильно, кого-нибудь ещё посадить, снять Сталина. Сталин так делать не хотел, но другие должны были идти именно по этому пути.
Прежде всего нужно было восстановить справедливость в глазах крестьян, потому что речь шла о войне с крестьянами и с частным капиталом: с частной торговлей, с кустарями, с ремесленниками. Юровский продолжал надеяться, что удастся вернуться к здравому смыслу. Он был противником шоковых методов в принципе. Если возвращаться к нашей ситуации, он был бы категорически против шоковой терапии Гайдара. Он считал, что государство имеет столько рычагов, что оно может не допускать кризисов, если, конечно, оно вообще думает об экономике, думает о населении. У Юровского есть ряд идей, важных на все времена, важных и для нас. И главная идея – не дать развиться кризису.
Юровский был по-прежнему членом коллегии наркомата финансов, пытался сделать то, что можно. Никто не обращал, разумеется, внимания на его предложения. Но он выступал где-то с лекциями, преподавал. Так и продолжалось до начала тридцатого года, когда он стал членом совета Госбанка.
Когда летом тридцатого года прошёл шестнадцатый съезд партии, Сталин окончательно победил правых и решил реализовать свою идею об очистке тыла. Начались массовые аресты экономистов, которых обвинили в создании т.н. трудовой крестьянской партии. Около тысячи человек было арестовано по делу промпартии. Хотя никто никаких партий не создавал и никаких активных действий против власти предпринимать не собирался.
Когда Юровского арестовали, то он, в ответ на требования, признал, что был не прав. Но Сталину этого было мало. Он решил, что Юровского надо обвинить в терроризме (от него требовали показать склады с оружием – его не пытали, но у него была тяжелая болезнь, и когда ему не давали лекарства, у него начинались страшные головные боли).
От него требовали назвать сообщников и дали ему список людей, с которым он должен был согласиться. Он согласился. Он отдавал себе отчёт в своих действиях, потому что потом говорил: «Я себе с моральной точки зрения подписал приговор». Кондратьев писал Сталину по поводу Юровского: «Когда мне дали протокол, который он подписал, я подумал, какие же страдания должен был испытать такой кристально честный человек, чтобы подписать такую ерунду».
Юровский выступал с публичными показаниями на процессе. Процесс проходил в Москве. Всё было публично, с присутствием иностранных корреспондентов. Потом за границей, люди, знавшие Юровского, говорили: «Вот до чего довели человека. Как это можно говорить такую ахинею». Через два года Юровский писал Сталину: «Меня обвинили в союзе с какими-то людьми, некоторых из них я увидел в тюрьме первый раз». С моральной точки зрения Юровского можно понять – он совершенно не понимал, что происходит. На всех арестованных было сильное давление, и я бы не стал обвинять этих людей ни в чём.
Юровский получил восемь лет. Но в тридцать четвертом году его выпустили по болезни. У Юровского был сын, который в тридцать седьмом году собирался поступать на физфак МГУ. Для поступления ему нужна была справка с места работы отца. Тех, у кого отец не работал, не принимали. Шмидт, начальник Главсевстройпути, дал такую справку. Сын Юровского поступил на физфак. Когда началась война, он пошёл добровольцем в армию и погиб в сорок третьем году. В конце восьмидесятых годов я нашёл одного крупного физика, который учился с сыном Юровского. Он мне говорил, что это был очень симпатичный человек, только политикой абсолютно не интересовался.
А в конце тридцать седьмого года Юровского снова арестовали и в тридцать восьмом году, в сентябре, расстреляли. Когда начались аресты партийных людей, экономисты думали, что их это не коснется. Они не понимали, что это на самом деле кампания, которая касается всех.
Сейчас в нашей стране вы не найдёте авторов той или иной экономической стратегии. Вот идёт программа 2020. Там работает тысяча сто человек. Кто там автор? Тысяча сто человек. Хотя главные люди – это Мао, Кузьминов – ректор школы экономики. Но это ничего не означает. Если вы у них спросите: «Это вы авторы? Когда будет итоговый документ?» То, я думаю, они скажут: «Мы выражаем мнение экспертного сообщества».
Если взять Америку, там другая традиция. Там известна позиция каждого. Правда, там тоже очень сильна роль политического фактора. Но у них другое понятие политического фактора. Например, какие вводить налоги. Так как есть заинтересованные лица в разных налогах, там приходится это учитывать. Под словом политический фактор в Америке имеется в виду реальная политика, то есть учёт интересов разных слоев, это нормально. А так люди там вполне свободно могут говорить. Да и у нас все экономисты сейчас могут говорить всё, что хотят, слава Богу. Другое дело, что большинство людей не слушают. Это с одной стороны. А с другой стороны, конечно, очень мало квалифицированных людей. Разрыв, который возник после тридцатого года, очень медленно и постепенно восстанавливается.
Советское обучение экономической науке было очень плохим, людей непонятно как воспитывали, потому что у нас не было рыночной экономики. С другой стороны, воспитывать по-западному, на их моделях – это тоже неправильно, это тоже приводит к неадекватным решениям.
Здесь, я думаю, нужно иметь в виду взгляды таких людей, как Юровский, которые учитывали специфику России. Хотя и в то время были квалифицированные люди, которые считали, что никакого своеобразия нет и надо делать так, как в других странах, – у нас всё должно быть одинаково.
В нашей стране слишком много субъективных факторов. В Америке меньше. В Америке роль лидера значительно меньше, чем у нас, потому что там очень много всяких противовесов.
После того как вышел сборник трудов Юровского с моим предисловием, газета «Ведомости» опубликовала на эту книгу рецензию. Там цитировалось мое предисловие без ссылок на меня и, кроме того, утверждалось, что свёртывание НЭПа было абсолютно неизбежно, и странно, что умнейшие люди, такие как Юровский, этого не понимали. В ответ я написал в «Ведомости» письмо, оно было опубликовано.
Я говорил, что да, действительно, Юровский мог понимать – не понимать. Но независимо от этого он, как специалист, считал своим долгом предотвращать трагическое развитие событий. Именно поэтому он всё время выступал за то, чтобы НЭП сохранить, независимо от возможных для него последствий. Для нас это пример. Сейчас же нет никаких угроз. А тем не менее, сейчас не все люди ведут себя принципиальным образом. А поведение Юровского – это как раз ещё один урок. Правда, можно сказать, что это урок обратный, потому что он пострадал за это, его расстреляли за его принципиальность. Если бы он не был таким принципиальным, а просто перестроился, признал, что всё правильно, так его, может, никто бы и не тронул. Хотя, кстати говоря, и таких трогали.
Для всех современных экономистов Юровский – образец порядочного поведения. Сейчас можно спорить с отдельными его взглядами, но с точки зрения моральной, нравственной его поведение, я думаю, является идеалом, к которому я бы стремился. У нас такая традиция, что те, кто в аппарате, должны выполнять указания. А вот тех, кто не выполняет, тех, конечно, выгоняют. Но Юровский как раз отличался тем, что умел иметь дело с начальством, и его долго сохраняли.
И когда, скажем, осенью двадцать восьмого года всё-таки было принято решение снять его с поста начальника валютного управления, то нарком финансов Брюханов написал специальное письмо в Политбюро о том, что Юровский – это лучший, самый честный из наших специалистов, его отсутствие будет иметь самое отрицательно влияние на всех других – все замолчат, все будут бояться слово сказать, мы тогда не получим никаких квалифицированных советов. Он всячески защищал Юровского, просил, чтобы его оставили. И действительно, Юровский долго ещё оставался на руководящих постах, вплоть до ареста.
