Волин был руководителем особой части валютного управления, которое прямо подчинялось Юровскому и Сокольникову. Он очень хорошо знал рынок ценных бумаг и людей на этом рынке. (До революции Волин работал в золотопромышленном обществе.) Волин был особый человек. В отличие от Юровского, он был не только учёный, но и бизнесмен, понимал, как можно сочетать научную работу с бизнесом.
Таких людей бывает очень мало, потому что экономисты-теоретики не способны к столь разным видам деятельности. В мировой истории из крупных экономистов можно назвать одного – это Кейс: он выдающийся учёный и одновременно успешно играл на бирже. Волин по научному уровню, конечно, не Кейс, но по уровню игры на бирже такой же.
По инициативе Волина и Юровского было отменено принудительное распределение займов. Во время реформы сложилась ситуация, когда надо было взять деньги у населения, чтобы не эмитировать деньги. Для этого принудительно внедряли займы. Часть зарплаты рабочие получали облигациями, часть налогов бизнесменов тоже была в облигациях, они обязаны были их покупать. Это было необходимо, чтобы не было слишком сильного бюджетного дефицита. Потом, когда кончилась реформа, Волин и Юровский выступили с предложением отменить принудительное распределение займов, потому что оно подрывало рынок. Надо было всё сделать так, как заграницей или в России до революции, – нормальный фондовый рынок. Этим как раз занимался Волин.
Ещё в 17-м году Юровский в одной своей статье писал о том, что все революционные события показывают одну нашу национальную особенность: «Мы крепки задним умом». Например, в февральскую революцию распустили полицию, а потом выяснили, что на улицах полный хаос, и пришлось полицию снова восстанавливать. Или армейский приказ №1, по которому солдаты фактически вообще могли не подчиняться своим командирам. С кризисом произошло то же самое.
Всё шло достаточно успешно, и решили, что надо ускорять экономический рост. Сделать великий скачок: развить промышленность на основе увеличения экспорта в сельском хозяйстве (в 25-м году был хороший урожай). Вот мы сейчас хлеб закупим у крестьян, продадим его, купим оборудование и сырье, и быстро разовьется промышленность. В результате были приняты совершенно нереальные планы, а это привело к тому, что началась инфляция. Стали думать, как выйти из этой ситуации. Здесь Юровский сыграл очень большую роль.
Тогда появилось сразу два альтернативных варианта выхода. Первый – это реальный выход, который предложил Юровский: сокращение планов, пересмотр планов (он предлагал в меру развивать тяжёлую промышленность, дать больше возможности частному капиталу), сокращение выпуска денег, ужесточение денежно-кредитной политики. А второй вариант предлагали люди, связанные с промышленностью. Они говорили, что развивать надо промышленность: у нас промышленность отстала от сельского хозяйства, поэтому поднялись цены на промтовары, давайте, наоборот, ускорим развитие промышленности и придём к равновесию.
Юровский объяснял, что путь ускорения, когда нет ресурсов, приводит к эмиссии денег. Эмиссия замещает то, что вы не можете собрать налогами. В результате растёт инфляция. Мысль о том, что добиться равновесия можно, увеличив производство, – это не больше, чем мираж. Потому что если вы вкладываете деньги в производство тяжёлой промышленности, то отдача на потребительском рынке будет только через несколько лет. А за это время необходимо привлечь новых рабочих, строителей, заплатить им. Получается разрыв. Поэтому всегда важно, чтобы не было чрезмерного темпа роста капитального строительства. В результате Рыков и Политбюро согласились с тем, что надо пересмотреть все планы.
Надо сказать, что был и третий вариант, самый опасный. Если для Юровского вариант развития – это просто способ решения проблемы, которая стоит перед страной, то для партийного руководства, это ещё и способ борьбы за власть. Так, противники Сталина, Зиновьев и Каменев, выступили с тем, что во всём виноваты кулаки, так как они не продавали хлеб: крестьяне не стали продавать хлеб в условиях, когда была инфляция и не было промтоваров, значит, они сознательно сорвали все наши планы, поэтому надо пересмотреть отношение к крестьянству. Юровский же говорил, что крестьяне не продавали хлеб не потому, что они враги, а потому, что им не выгодно было его продавать. Надо изменить ситуацию, сделать её выгодной – для этого надо изменить политику цен.
Что интересно, в 25-м году политика по отношению к деревне была самая правильная за все годы советской власти. Например, Калинин говорил, что надо различать кулаков и зажиточных крестьян. Бедняки, да и в партийных кругах, не любили кулаков, но было понятно, что есть крестьяне, которые живут лучше других. Калинин как раз предлагал разделить тех, кто живет лучше, потому, что лучше работает, более способен к крестьянству, имеет больше рабочих рук в семье, и тех, кто разбогател с помощью кабальных сделок с другими крестьянами, с помощью торговой деятельности, продажи водки и самогона. Против одних принять меры, а других поощрять.
Активная позиция Юровского в отношении кризиса была сформулирована в записке председателю Совнаркома Рыкову. Юровский писал о том, что наша задача – не допустить кризис, превратить кризисные явления в лизис. «Лизис» – это медицинский термин. Он означает постепенный вывод из болезни, без самой болезненной стадии. Юровский видел положительные преимущества плановой советской системы. В капиталистическом обществе во время кризиса разоряются предприятия, увольняют людей, царит безработица, растут цены. Но с помощью планового руководства можно не доводить до этого состояния. Основная идея Юровского: «Нам не нужны кризисы, необходимо с помощью мер государства не доводить до кризисов». Другие говорили, что кризис нужен, это нормально. Это говорили не только люди у власти, которые мало думали про народ, как вы сами понимаете, но и многие экономисты. Я думаю, что Юровский был прав.
Для Юровского была важна ещё одна мысль. Он озвучивал её и до октябрьской революции и после. В стране очень много людей, которые рассчитывают добиться благосостояния не с помощью повышения производительности труда, а путём захвата всякой собственности и денег. Между тем надо больше думать о том, как лучше работать, чтобы на этой основе богатеть. По мнению Юровского, кризисы вредны и с этой точки зрения, а главное, у государства есть возможность их предотвращать.
План постепенного выхода из кризиса с помощью плановых мер был принят. Начиная с весны 26-го года политика государства шла в соответствии с советами Юровского. Закончилась напряжённость на рынке, стабилизировались цены, стали накапливаться валютные резервы, успешно шли хлебозаготовки. Казалось бы, всё нормально. Но тут стала сказываться роль Сталина. Сначала он боролся с Каменевым и Зиновьевым, привлёк на свою сторону сторонников НЭПа – Бухарина, Рыкова. Когда он победил Каменева и Зиновьева на 14-м съезде в декабре 25-го года, основными его врагами стали, хотя он об этом не говорил прямо, условно говоря, правые: Бухарин, Рыков, Калинин и Сокольников.
В начале 26-го года Сокольникова сняли. Он перешёл в оппозицию. Сокольников не любил Сталина и хотел, чтобы его не было во главе партии. Он так и выступил на съезде партии вместе с Каменевым, хотя идейно он был далёк от оппозиции. Сталин ничего не забывал и добился того, чтобы Сокольникова был снят. Это, конечно, сказалось на позиции Юровского, на его возможности влиять на события.
Одновременно с этим Сталин решил, что пора начать борьбу с частным капиталом, но прежде всего в валютной области, где были трудности. Там часть денег шла на внутренний рынок (этим занимался Волин). Чтобы поддержать курс червонца, осуществляли валютные интервенции внутри страны, то есть деньги давали (они реально шли частникам) тем, кто покупал валюту.
Когда было принято решение разделаться с валютчиками, то сделали это «по-сталински». Сталин приказал арестовать не только частных валютчиков, но и Волина. Волин и его сотрудники были арестованы в марте 26-го года. Из дела в архиве ФСБ ясно, что Волин не понимал, в чём его обвиняют, потому что все обвинения были прямо противоположными. Он старался укрепить валютный рынок, укрепить курс червонца, а его обвиняли в том, что он всё разрушал. Ещё его обвиняли в том, что он дал обогатиться своим сотрудникам, разным агентам, через которых действовал. Агенты Волина, получая проценты от сделок, действительно обогатились. Но они действовали законно, их действия были утверждены Сокольниковым. Таким образом, их обвиняли в том, в чём они были совсем не виноваты. В архиве есть очень интересное письмо прокурору республики, в котором он говорит: «Я не прошу вас о снисхождении. Я прошу только о справедливом рассмотрении моего дела». Юровский, начальник Волина, долго не подписывал приказ об его увольнении, потому что он тоже считал, что совершенно непонятно, за что человека арестовали и «конечно, разберутся и через несколько дней выпустят». Дело Волина – политическое. Волин был очень близок к Сокольникову, с которым тоже надо было завязать. Всё кончилось тем, что Волина приговорили к смертной казни.
Здесь отрицательную роль сыграли и «правые», кого я называл. Они не понимали, с чем они соглашаются. Это был первый момент всего гибельного пути. Бухарин, Рыков, Томский могли оппонировать Сталину, но они этого не делали, потому что тоже, например Рыков, к частным валютчикам относились как-то негативно. Он потом говорил: «Да, мы с ними покончили. С тем же самым Волиным, у которого все родственники и знакомые были на бирже, и он всё делал для них». То, что у него там, действительно, были родственники и знакомые – это плюс. Он и должен был действовать через своих людей.
Как приговорили Волина? На заседании политбюро было обсуждение, но не было принято никакого решения, дали право решать ГПУ. Так как ГПУ действовало по указанию Сталина, то, конечно, они дали ему расстрельный приговор, и Волин был расстрелян в начале мая 26-го года. Вместе с ним было расстреляно еще несколько человек. Волин был реабилитирован только в 96-м году после того, как вышла моя книга «Первые валютные регулирования в период НЭПа». Я там попросил, чтобы поставили вопрос о его реабилитации. Тогда Верховный суд его реабилитировал.
Что касается Ленина, то он, разумеется, изменился. В последних статьях он сказал, что мы меняем свой подход к социализму. Мы идем к социализму, но этот социализм, может быть, похож на капитализм условно, если иметь в виду смешанную экономику. Наш путь длинный, и нам надо стараться сейчас думать не о том, капитализм ли, социализм, а просто развивать экономику. Это был главный подход.
Весной 22-го года был съезд партии, где Ленин сказал, что наш главный враг – это советские и партийные бюрократы, которые мешают нам действовать. Потом один из его политических соратников – Яковенко (нарком земледелия, сибирский крестьянин), когда приехал в деревню, сказал, что эсеры и все другие нам не враги – мы враги сами себе: мы должны научиться лучше работать, поднимать экономику – такие задачи ставил перед нами Ленин, чтобы поменьше думать о всяких врагах. Тогда этот ленинский подход был очень правильным, но он совершенно не совпал с тем, что стало потом.
Сталин и многие в руководстве считали, что НЭП – это временное отступление: «Ну, события нас вынудили, а теперь мы можем перейти к настоящему социализму». Но эта идея была у Сталина второстепенной, главной для него была личная власть. Чтобы захватить личную власть, надо было ограничить влияние тех членов политбюро, которые оказались там при Ленине: Рыков, Бухарин, Калинин, – они ему мешали. Тем более они очень хорошо знали, что за человек Сталин. Он был всем известен по своим человеческим качествам, и единоличную власть давать ему никто не хотел. Он сумел захватить власть постепенно и начал с того, что решил: надо прижать валютчиков, Волина расстрелять. В политбюро, с одной стороны, не одобрили это решение (решение не было принято, решало ГПУ), но и не возражали. Они дали ему карт-бланш. В начале мая Волина расстреляли, и буквально чуть ли не в тот же день было принято решение закрыть журнал «Новая Россия». Был такой журнал у интеллигенции. Политически он был нейтральным, но совсем не советский. В журнале говорили: «Нет, мы не за советскую власть. Мы за развитие страны. Мы хотим, чтобы Россия стала сильной, а коммунистическая или не коммунистическая – это для нас не важно. Мы такие». Что значит закрыли? Было решение политбюро, а значит, выступило большинство. Тот же Бухарин, Калинин должны были понимать, что это неверно, что надо восстать против этого, но они этого не понимали. Они считали: «Ну, ладно. Пойдем здесь на уступки Сталину».
Кроме того, все эти годы шли выборы в Советы. У крестьян главный вопрос был, кого лишать избирательных прав: по конституции 18-го года люди, которые пользуются наёмным трудом с целью извлечения прибыли, избирательных прав не имеют. Когда начался НЭП, то в избирательную инструкцию по инициативе как раз Калинина были внесены изменения: если такой труд имеет подсобный характер, то он не учитывается. Он объяснял: «Мы не должны задевать середняков. Мы заинтересованы в том, чтобы они участвовали в выборах. Даже кулаки пусть участвуют. В этом большой беды нет, главное, чтобы середняков не задевать». Эту поправку принял ВЦИК. Она была согласована с ЦК, хотя прямо не одобрена. Сталин весной 26-го года, когда готовил новый поворот, выступил против нее. Он обвинил тех, кто принял поправку в избирательную инструкцию, в том, что им очень нравится, когда их хвалят буржуазные элементы, что они заигрывают с буржуазией, отходят от социалистического пути. Фамилии он не называл, но все и так понимали, что имеются в виду Бухарин, Калинин, Сокольников – те люди, которые были сторонниками курса на либерализацию.
Дзержинский, который, как председатель ГПУ, конечно, был против каких бы то ни было изменений, говорил в 25-м году, что есть три человека в руководстве – это Бухарин, Калинин и Сокольников, которые выступают за ограничения деятельности ГПУ. Они не понимают, насколько важно, чтобы было ГПУ, и с ними мы должны бороться. Бухарин ему отвечал, что всё понимает, но считает, что сейчас нужно идти в сторону либерализации, так как мы уже укрепились. У него была такая линия. Сталин весной стал эту линию менять. Те, кто были не согласны с ним, должны были воевать активнее, но они постоянно шли на какие-то уступки.
Я обсуждал этот вопрос с Анастасом Ивановичем Микояном в 1977 году. Он говорил о том, что Ленин не оставил преемника. Но дело в том, что Ленин тогда не мог его оставить. Во-первых, он не видел, какого человека он может оставить. Во-вторых, он боялся, что, если он назовёт какого-то человека, то Сталин сделает все, чтобы его дискредитировать и не допустить до власти. Так оно и получилось. Наиболее реальным кандидатом в то время был Каменев, самый близкий к Ленину человек. Перед съездом (еще было неизвестно, будет ли он парализованным, если доживет до съезда), появилась специальная записка одного из близких к Сталину людей из политбюро, Ларина, где он называл Каменева сторонником правого уклона и предлагал его вывести из руководства. Всё это организовывал Сталин, думая о будущей борьбе. Ленин потом отошёл от дел. Он тогда не мог найти подходящего человека. Может быть, если бы он кого-то твёрдо знал, он бы назвал, но он не видел. Он считал, что по одному они все не годятся и надо, чтобы все они были вместе.
Никто, также и Сталин, в 1926 году не выступал против НЭПа. Все говорили: «Да-да, конечно, только на основе НЭПа, только без кризиса», но при этом добавляли: «А вот этих надо прижать. Частный капитал, кулаки мешают нам правильно развивать НЭП, выступают против нас».
Изменялись избирательные права. Это была одна линия. Она постепенно набирала силу, но оказалось, что она не играет большой роли. Скажем, расстреляли Волина. Сколько людей у нас расстреляли во время гражданской войны? Только для тех, кто с ним работал, для Юровского, это имело большое значение. Но как раз здесь был парадокс. Сняли начальника Юровского Сокольникова, расстреляли подчинённого Юровского Волина, а его в феврале 1926 года повысили: он, беспартийный, стал членом коллегии наркомфина. Причём надо сказать, что беспартийных людей на таких постах тогда уже не было. Ленин отошёл от дел, и было дано указание: «На ответственные посты беспартийных не назначать». Кому-то перед назначением предлагали вступить в партию, если он хотел, а так вообще не назначали. Тем более, на такой ответственный пост, как член коллегии, который знает всякие секреты по реальному состоянию дел, по военным расходам.
Юровского назначили потому, что он отличался от других, в частности от Кондратьева. Их взгляды были очень близки, но характер – разный: Кондратьев был очень прямым, резким человеком, а Юровский всегда понимал, как надо разговаривать с людьми, поэтому к нему все хорошо относились. Он был деликатным человеком и избегал конфликтных ситуаций, всё старался «разрулить». Он говорил, что не надо допускать кризиса не только в плане развития страны, но и в личных делах, в личных взаимоотношениях. Это очень важная черта для человека в аппарате.
Сталин пропустил Юровского на пост члена коллегии наркомфина. Юровский оказался в сложном положении: кругом людей арестовывают, сажают, снимают, а он только продвигается. Поэтому он считал, что его долг отстаивать правильную линию и убеждать власти, раз они его продвигают, в своей позиции. Это удалось ему сделать в конце 25-го и начале 26-го года. Дальше события стали ухудшаться в политическом плане. В 25-м году был правильный курс по отношению к крестьянству, зажиточных крестьян не преследовали. Это не помешало крестьянам отказаться продавать хлеб, потому что для них важен не только общий политический курс, но и конкретная экономическая ситуация. Если им было невыгодно, то они не делали. В 26-м году политический курс стал меняться в худшую сторону, а общая экономическая ситуация, наоборот, улучшалась. До поры до времени крестьяне продавали хлеб.
Если денежная реформа и разрешение кризиса в начале 26-го года – это удачи Юровского, то попытка противостоять той линии, которая стала проводиться с осени 26-го года, была неудачной. Это линия на замену рынка плановым распределением. Наркомом торговли стал Микоян, который говорил, что он выполняет указания Сталина и действует, как ему говорят: нам постепенно надо вытеснять рынок.
Прежде всего новая политика проявилась в ценах на сельскохозяйственную продукцию у заготовителей. Цены устанавливались не в соответствии с требованиями рынка. Во-вторых, в распределении промышленных товаров. Стали вводить планы заводов, которые тоже ничему не соответствовали. Юровский это увидел раньше других, потому что в силу своего аппаратного положения он всё знал. Он понял возникшую опасность, когда другие экономисты, может быть, не понимали, что происходит.
В конце ноября 1926 года Юровский написал статью о плане равновесия. Он говорил о том, что у нас плановая экономика в том смысле, что государство обладает большими рычагами воздействия. Оно может принять любое решение по ценам.
Какую линию проводило государство? Мы основные заготовители, мы придушим частников, не дадим им покупать хлеб. Мы ликвидируем (всякими методами, в основном экономическими) других заготовителей – это разные организации (государственные, кооперативные), но вне общей структуры. И всё будем покупать мы. Тогда крестьянам некуда будет деваться. Какую цену мы им скажем, по такой цене они и должны будут продавать. При этом никто не понимал, что у крестьян совсем не так всё просто. Если крестьян сильно довести, то они вообще перестанут продавать. Сталинская линия, которую проводил Микоян, заключалась в том, чтобы заставлять крестьян, поставить их в условия, когда некуда деваться.
Итак, Юровский в своей статье говорит о том, что государство может принимать любые решения, но если оно принимает решение без учёта рынка, то это потом горько отзовётся на самом государстве. Поэтому надо ввести новую товарно-социалистическую форму. В этой статье Юровский положил начало рыночному социализму.
Юровский предложил термин «товарно-социалистическая форма». В конце ноября 26-го года он выступил на семинаре, где присутствовали все ведущие экономисты. Многие его не поняли. Он говорил о своих опасениях. Есть «внутренняя логика развития процесса»: вы установили неправильные цены; дальше вам не продают по этим ценам; раз вам не продают, то вы отвечаете: «Ага, я начну против вас репрессии. Я буду у вас отнимать». И постепенно мы вернёмся к военному коммунизму. Таким образом, если не идти на восстановление рыночного равновесия, то придётся идти дальше. Все кончится тем, что рынок вообще будет ликвидирован. В конце 26-го года так никто не говорил, всё было тихо и спокойно. А он уже видел опасность.
Сталин действовал, во-первых, исходя из главной цели: личной власти. Во-вторых, Сталин считал и говорил открыто о том, что надо ликвидировать частный капитал. Но прямо о том, что сейчас рынок надо регулировать, Сталин тогда, я думаю, не говорил и так не считал. Но в феврале 27-го года на пленуме ЦК обсуждался вопрос о ценах. Там выступал Микоян, который сказал, что он действует в соответствии с указаниями Сталина и берёт курс на замену рынка по крайней мере, в области хлебозаготовок плановыми действиями. Против него выступил руководитель сельскохозяйственной кооперации. Также Калинин говорил о том, что эти действия могут подорвать развитие сельского хозяйства.
Юровский затронул одну очень важную тему (которая, между прочим, зарезонировала в 1992 году). Был такой экономист Новожилов (в советское время, в 50-60-е годы, он стал лауреатом Ленинской премии). Это был один из ведущих экономистов, очень талантливый человек, значительно моложе Юровского, который говорил: «Надо цены вообще не регулировать. Цены должны быть свободными». А тогда государство контролировало отпускные цены предприятий, но оптовые цены, которые идут от предприятия, регулировало не все. Только те, которые шли в государственный сектор или кооперативный. Розничные частные цены были свободными, и возник разрыв. Когда была нормальная ситуация на рынке, то большого разрыва между регулируемыми ценами (государственными и кооперативными) и частными не было. Когда на рынке возникало неравновесие, когда спрос превышал предложение, то частные цены росли, а эти цены были стабильными, и в результате разрыв увеличивался. Новожилов говорил, что это ошибка, что надо перестать контролировать все цены: пусть как будет. Одновременно нужно перестать контролировать обменный курс рубля к доллару или к другой валюте с тем, чтобы провести девальвацию (в этом нет ничего страшного).
Большинство экономистов были за такой подход, который предлагал Новожилов. Юровский выступил против, но его не поддержали. Он говорил, что правильный подход другой: давайте мы установим единые цены, добьемся этого не административным путем, а просто приведём к тому, чтобы частные цены упали. Вот в этом была его идея: не поднять государственные до уровня частных, а снизить частные. Если же мы пойдём по пути освобождения цен от частного контроля, то дальше мы не найдём нового равновесия. Начнётся кризис, будет беспрерывный рост цен. А почему? (Он этого не договаривал, но он имел это в виду.) Потому что другая политика государства (рост капиталовложений, сам характер планов, когда больше вкладывается в тяжёлую промышленность) приводит к тому, что всё время возникает неравновесие. Поэтому он говорил: «Давайте мы изменим политику так, чтобы у нас было равновесие на рынке». Это как раз означало, что мы не должны слишком много вкладывать в тяжёлую промышленность из-за того, что этот источник не уравновесит. Мы не должны строить слишком много новых предприятий, мы не должны слишком ограничивать частный капитал. Мы должны создать условия, при которых появилась бы единая цена на низком уровне. Вот была его идея. Ему говорили: «Нет, всё это нам не важно. Нам нужны свободные цены, как во всех странах. Это особенность рыночной экономики». Он говорил: «Нет, тогда вы придёте к кризису, к постоянному росту цен, к тому, что вы нигде не найдёте нового равновесия. Это просто ударит по населению».
Эта разница возникла в период перестройки. О Новожилове вспомнили все те, кто говорил, что нам надо либерализовать цены: если цены не освободить, то всё время будет дефицит. Юровский же говорил, что путь к ликвидации дефицита не в освобождении цен, то есть не в их повышении, а в изменении всех планов в производственной сфере, в том, чтобы у вас не было изменений денежно-кредитной политики. Если же в этой области оставить всё как есть, просто освободить цены, то они будут постоянно расти, и ничего хорошего в этом нет. Так и произошло у нас в начале 90-х годов.
Я ему давал читать Юровского, но он не понимал всей разницы. Кроме того, это сложное дело. Тут была хитрость. Об этом и говорил Юровский в своей статье. Он говорил: «Вполне возможно, что нам не удастся изменить экономическую политику так, чтобы частные цены у нас снизились. Тогда нам действительно придётся освободить все цены, и они пойдут вверх. Но надо попробовать изменить. Это надо сделать».
С Гайдаром была другая ситуация, потому что до этого долгий период перестройки они тоже пытались что-то сделать этими плановыми методами, но у тогдашних властей это не получилось, потому что по разным политическим причинам они не смогли довести дело до такого состояния, чтобы при освобождении цен они не слишком поднялись.
