Теория Чаянова в 1990-е годы парадоксальным образом себя подтвердила и, если хотите, оправдалась. Вот мы говорим: почему не реализовался оптимистический сценарий свободного крестьянско-фермерского развития в России? Были и другие сценарии в начале 90-х. Говорили, что произойдёт полный коллапс, страна попадёт в хаос, будет голодать, потому что её совхозное и колхозное производство разрушено и ничего не создано. Но страна не голодала. Если мы посмотрим статистику 90-х годов, то увидим, что происходит громадный спад сельскохозяйственного производства, по многим показателям производства важнейших видов сельскохозяйственной продукции страна откатывается на показатели начала 60-х. Но голода нет, и, можно сказать, что питаться в 90-е люди не стали хуже, чем в 80-е.
В чём причина этого? Да, безусловно, импорт. Но обратите внимание: если вы посмотрите структуру сельскохозяйственного производства, окажется, что семейное хозяйство в карликовых формах личного подсобного хозяйства демонстрирует рост. В совхозах – спад производства, в колхозах – спад, фермеры в 90-е годы производят около двух процентов. А 60% – на шести сотках с лопатой, на 25 сотках в бывших колхозах. Для того чтобы выжить, горожане получают дачи в начале 90-х, крестьяне – полгектара или гектар. Именно семейный труд мобилизовал внутренние ресурсы страны. Мы недооцениваем значение этого мельчайшего семейного труда, который был вложен в 90-е годы для выживания и сельского, и городского населения в России. Сейчас такой труд сокращается. Те же самые подмосковные дачи засеиваются газонной травкой. А вспомните, в 90-е – сплошь и рядом везде картошка, картошка, картошка и, конечно, огурцы, помидоры и так далее. Это первое.
Второе. Чаяновская теория семейного труда, семейного хозяйства универсальна, она касается не только сельскохозяйственного производства. Чаянов подчёркивал, что часто и в труде ремесленника можно обнаружить те же самые мотивации баланса между трудом и потреблением, которые свойственны крестьянскому хозяйству. Эти семейно-трудовые ценности и основы этой кооперации, пусть не в масштабах общества, но в масштабе взаимодействия отдельных семей, были широко распространены именно в 90-е годы. Речь идет о так называемой неформальной экономике. То есть по статистике получалось, что российское население должно вымереть, потому что, например, в 1995 году невозможно было жить на официальную государственную зарплату учителя или офицера. Но если реальный доход, статистически фиксируемый, составлял 25%, то ещё 75% процентов составляла вторичная, третичная занятость. Например, человек работал где-то на селе путевым обходчиком, а еще у него был огород с картофелем, корова, существовал межсемейный бартер, и таким образом он оптимизировал свой семейный бюджет и боролся за своё существование. В то время в этой межсемейной кооперации и проявило себя это чаяновское развитие крестьянского хозяйства, пусть и в такой курьезной форме.
Это уже после дефолта 1998 года обнаружилось, что, по крайней мере, в зерновой отрасли сельским хозяйством заниматься выгодно, что здесь можно получить прибыль, и порой громадную. В 90-е годы как раз приватизировали капиталы прежде всего в сырьевых отраслях. Девать эти капиталы было некуда, и олигархические структуры от никеля, от нефти, от алюминия говорили: «Смотрите, земля по дешёвке валяется по России – её надо скупать. Закупим на наши деньги современную импортную технику – комбайны, трактора, возродим и расширим так называемое колхозное и совхозное производство». И мы видим (Чаянов тоже об этом писал, у него есть исследование по проблемам латифундий), как страна за первое десятилетие XXI века превращается в страну гигантских латифундий. Это эволюция страны по латиноамериканскому пути. Говорили, что всё мелкое невыгодно. Фермер, семейное хозяйство – ну куда им тягаться с громадным агрохолдингом, с его финансовой мощью и организационными структурами. Кажется, что это действительно так, но в реальности всё гораздо сложнее и гораздо трагичнее, потому что существуют свои оптимумы управления сельским хозяйством. И колхоз, и совхоз это уже испытывали. Очень трудно и на 5000 гектаров среднего колхоза – совхоза организовать эффективное управление. А у современных холдингов, где порой счёт идёт на сотни тысяч гектар земли, это тем более трудно.
Сейчас наши аналитические глянцевые журналы всё больше пишут об успехах крупного и крупнейшего агробизнеса, но они мало упоминают о его издержках: о чудовищной забюрократизированности, о проблемах воспроизводства в этих агрохолдингах печально знаменитого колхозного и совхозного воровства. Пишут о том, что создан такой холдинг, другой холдинг. Но в 2000-е годы мы уже имеем целое кладбище «динозавров» – многие из этих холдингов обанкротились. Об этом мало кто пишет.
Маслов, коллега Чаянова, анализируя такой бесконтрольный рост латифундистского производства колхозного типа, вспоминал ещё Плиния, который говорил: «Латифундии погубили Италию и, кажется, уже и провинции». То есть в целом рост латифундий приводит к истощению социальных ресурсов сельской местности, к бесправию сельских жителей, когда даже глава одного сельского района не имеет ресурсов власти и знания по сравнению с каким-нибудь мощным агрокоролём, агроолигархом из Москвы, который полностью может контролировать пол-области благодаря своим агрохолдингам. Здесь есть очень опасная проблема, о которой мы должны помнить с точки зрения тех самых социальных оптимумов, которыми занимался Александр Васильевич Чаянов.
В чём величие чаяновской утопии? Он попробовал смоделировать в начале XX века в своей книге «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» модель, в которой сельский мир обладает источниками собственного саморазвития, органического саморазвития, и он является определяющим для всей страны. Можно говорить о том, что 1910-е и 1920-е годы – это уникальная попытка поиска не только индустриального, но и сельского развития человечества. Во всём мире бурно развивается сельская кооперация. В странах Восточной Европы, прежде всего в крестьянских странах, происходит рост сельских политических партий, сельских политических движений. Крестьянские партии приходят к власти и в Болгарии, и в Чехословакии. В 20-е годы крестьяне требуют от советской власти: «Создайте крестьянский союз, крестьянскую партию». Речь идёт о том, что был поиск альтернатив индустриальному пути развития. Можно говорить и о том, что это был утопический поиск (он, кстати, шел и в Соединённых Штатах), что в конечном счёте он не удался – 30-е годы всё расставили на свои места, и индустриальный путь развития победил окончательно, он всё побеждает.
Во всём мире из сёл уходит молодёжь. И во всём мире, в том числе в европейских странах, странах так называемого первого мира, это главная проблема. Вот фермер стареет и начинает думать: а кому передать моё первоклассное фермерское хозяйство? В Германии ли, в Америке ли, в Японии – дети уходят в города. Во всём мире неудержимо сокращается сельское население. Остается главная проблема: как спасти эту сельскую ткань, ткань сельского мира, эту социальную реальность. Все признают, что без неё тяжело жить на свете. Во-первых, в продовольственном смысле – а кто будет землю обрабатывать, кто будет производить продукцию? Во-вторых, в культурно-экологическом смысле.
Запад может себе позволить роскошь сохранять сельскую местность в виде так называемых постиндустриальных, постмодернистских ландшафтов, когда фермерам в Англии (Англия тут пионер) говорят: «Вы уже можете не обрабатывать землю, не выращивать свою сельскохозяйственную продукцию. Этим будут заниматься страны третьего мира. Вы сохраняйте чудесные ландшафты. К вам будут приезжать туристы и в ваших хлевах, переоборудованных под гостиницы, жить. Вы больше получите дохода как хозяева этих сельских пансионатов на своих фермерских землях».
Но это пока некоторые такие островки. А тот же фермер в Штатах сидит как сыч, на десятке километров от него есть ещё какой-то следующий фермер. Человеку необходимо общение, а села, деревни, маленького городка уже нет. Происходит глобальная специализация тех или иных регионов в производстве сельскохозяйственной продукции.
Например, Айова – штат, с которым соревновался Хрущёв в 50-е годы. Это штат, который производил порядка 30–40 видов сельскохозяйственной продукции и экспортировал их по всему миру: конечно же, зерно, но также там были и персики, и яблоки, и чего там только не было. Сейчас мировая конъюнктура рынка способствует жёсткой специализации. И сейчас этот штат гонит в основном кукурузу и отчасти зерновые. Все остальные 38 видов продукции производить невыгодно, потому что можно импортировать ещё откуда-то. В результате Айова находится в очень плачевном состоянии прежде всего в социальном смысле. Там бесконечные маленькие городки, в которых поселилась перманентная депрессия, люди сидят на велфоре или просто уезжают (американцы достаточно мобильные) туда, где более благоприятная экономическая обстановка.
Поэтому можно говорить, что в целом для сельской сферы наступили весьма нелёгкие времена.
Таким образом, становятся актуальны концепции Чаянова, прежде всего связанные с поиском развития оптимальных путей крупного и мелкого индустриального производства со значением так называемого социального фактора. Согласно Чаянову, не всё решает экономическая рентабельность, есть ещё проблема социальной рентабельности. Давайте посмотрим на наше село и на возможности его развития с точки зрения социальной рентабельности.
Для того чтобы оценить идейную позицию экономиста в 1917 году, нужно посмотреть, что он пишет по аграрному вопросу. И Чаянов, и Кондратьев – оба молодые профессоры (им обоим лет 28), в 1917 году выпускают брошюрки по аграрному вопросу. Тогда все писали. Аграрная страна в условиях революции – каждый старается зафиксировать свою особую точку зрения по аграрному вопросу.
Кондратьев в своём сочинении – это типичный эсер, я бы сказал, эсер-центрист, который всячески ратует за социализацию земли, то есть за отмену частной собственности на землю.
А Чаянов говорит: «Надо с уважением относиться к разным концепциям, и к частной собственности на землю, и к муниципализации земли… Но в наших условиях, пожалуй, предпочтительнее была бы национализация земли». То есть Чаянов проявляет себя здесь как государственник. Не как государственник-большевик, но он исходит именно из того, что в условиях России, действительно, государство – это очень мощная сила и в данном случае необходима национализация с долговременной арендой для сельхозпроизводителей.
Сейчас многие говорят, что в 1990-е и в 2000-е годы такой путь был бы для нас оптимальным. Ведь когда популисты заявили: землю отдать тем, кто её обрабатывает, поделить всё по паям, в реальности оказалось, что мало кто способен её обрабатывать. Возник законодательный хаос 90-х годов, и в результате через 20 лет земля стала прежде всего предметом забав и манипуляций земельных спекулянтов. А вот те самые, ради которых всё делили на паи, мало что получили.
В 1917 году по политическим воззрениям Кондратьев – эсер, Чаянов – народный социалист. Это самое позднее умеренное течение в эсерах, которые придерживаются умеренных центристских позиций. А что происходит дальше? Дальше Чаянов, пожалуй, остается народным социалистом. А вот Кондратьев занимает уже более трезвые, я бы сказал, буржуазные позиции. Он порывает со своим эсеровским прошлым, достаточно прагматично пишет о значении фермерского пути развития на основе развития и укрепления рыночных отношений, и с точки зрения своих экономических воззрений он в 1920-е годы занимает более правую позицию по сравнению с Чаяновым. Он скептически относится к идеям особого крестьянского пути развития.
Чаянов в начале 1918-х годов писал о том, что большевики – безумцы, что они всё разломали, но потом достаточно быстро пришел к выводу, что надо сотрудничать с советской властью. Он становится ценным специалистом. Его привлекают к созданию первых исследовательских институтов. В Тимирязевской академии он собирает очень хорошую команду профессоров. У Кондратьева же есть проблемы с советской властью, он в начале 20-х годов попадает под суд по эсеровскому процессу, и именно Чаянов после этого приглашает Кондратьева работать в свои структуры. Кондратьев очень быстро проявляет себя как самостоятельный исследователь, руководитель, создаёт свой собственный конъюнктурный институт, уже отпочковывается от Чаянова, и можно говорить, что в 20-е годы между ними существует такая умеренная полемика в видении реальности. Кондратьев больше выступает за развитие частной хозяйственной инициативы, за рынок; Чаянов подчёркивает, что рынок необходим, но он больше нацелен на поиск социально ориентированной кооперации и на сотрудничество с государством. Тем не менее когда в конце 20-х – начале 30-х годов происходит погром самостоятельного крестьянского движения, Сталин объединяет Чаянова – Кондратьева в одном процессе, и они оба подвергаются репрессиям.
Чаянов в 1934 году был выслан в Алма-Ату. Он стремился вернуться к полноценной академической жизни. С одной стороны, местные власти ощущают, что к ним прислали величину мирового значения, они хотят что-то сделать для него. Его привлекают к организации сельскохозяйственной выставки в Казахстане, он пишет ряд работ (кстати, последняя его работа – по казахстанскому колхозному животноводству). А с другой стороны, существуют идейны коммунисты, стукачи, которые говорят: «Разве можно врагу предоставлять трибуну, чтобы он ещё что-то писал? Всё равно он будет всегда вредителем. Сколько волка ни корми…» И в 1937 году Чаянов погиб. Но прежде чем погиб Чаянов, расстреляли тех партийных деятелей, которые в Алма-Ате как-то пытались его поддержать и создать условия для его плодотворной работы.
На мой взгляд, у советской власти, у сталинского руководства существовало гениальное политическое чутьё именно на политических лидеров. Чаянов и Кондратьев были не просто учёными-экономистами – из их идей, из их книг следовали политические выводы. Власть осознавала, что это не просто учёные, но в некоторой степени это политико-интеллектуальные лидеры направления. Мог ли выжить Чаянов? Могли расстрелять и Чилинцева, и Макарова – они выжили, но Чаянова не могли не расстрелять, потому что это действительно был интеллектуальный лидер, из учения которого следовали глубоко политические выводы о том, что возможно помыслить и другие режимы. Уже то, что можно помыслить и другие режимы, каралось смертной казнью в 30-е годы.
Чаянов был забыт основательнее Кондратьева.
Существуют знаменитые вопросы вождям коммунистических партий Мао и Сталину: какой уклон опаснее – правый или левый? Сталин ответил: «Странный вопрос. Оба хуже». А Мао ответил: «Тот, с которым меньше боролись». Это, мне кажется, мудрые высказывания диктаторов. Я считаю, в 30-м году не разбирались в сути воззрений Чаянова и Кондратьева. Там действовали по принципу «оба хуже». Это и была, собственно говоря, политика сталинского руководства.
В 30-е годы везде побеждают диктаторские режимы, происходит погром аграрного знания и аграрного движения по всей восточной Европе, в том числе и в Германии. Потом ещё мировая война. Что-то выживает в произведениях Чаянова, переведённых на ряд западных языков (и не только западных, в 20-е и в 30-е годы Чаянов переведён уже и в Японии). Но сама по себе тема крестьянства, особого крестьянского пути, крестьянской мотивации не в моде где-то с 30-х по 50-е годы.
Почему вдруг заинтересовались Чаяновым? Потому что в 60-е происходит слом колониальной системы: масса стран третьего мира получает независимость. Стандартно ориентированные на западные модели учёные говорят, что всё нормально: Египет, Индия пойдут по пути западных демократий. Но они не идут – и экономическое, и политическое развитие идёт какими-то особыми путями. И вот когда начинают изучать, что происходит внизу, в толще этих крестьянских хозяйств, вдруг обнаруживается, что они проявляют особую рациональность. Эта рациональность прекрасно описывается в моделях русского учёного Чаянова. И тут происходит бум чаяноведения. Говорят: оказывается, он писал не только о крестьянских хозяйствах, но и об особых альтернативных путях экономического развития. Да, в 60-е, 70-е – мода на Чаянова.
Что касается Кондратьева, то его в 30-е, 40-е, 50-е в западной мысли не забыли, как Чаянова, потому что проблема экономических циклов наиважнейшая и имеет свою историю. Замечательный австро-американский экономист Йозеф Шумпетер исследовал проблему циклов (ещё в 30-е годы). Он обратил внимание и на кондратьевские работы, которые, к счастью, уже были переведены на английский язык. Именно Шумпетер уже в 30-е и 40-е годы не дал имени Кондратьева заглохнуть, и Кондратьева, по крайней мере, специалисты по циклам знали благодаря Шумпетеру. А когда опять обострилась проблема циклов кризисов в 70-е годы, Кондратьева стали изучать уже более углублённо. Кстати, и в СССР обратили на него внимание: в 70-е, 80-е годы начинается стагнация советской экономики, и наши экономисты ломают голову над этой проблемой и пытаются объяснить ситуацию с точки зрения кондратьевских циклов.
Он читал работы Чаянова. Пусть он был самоучка, без высшего образования, но то, что он читал работы Чаянова, – это безусловно. Есть такая версия, что как раз в 1929 – 1930-м году именно Чаянову Сталин заказал специальную теоретико-экономическую работу «Афтартия» (о стране за железным занавесом). Чаянов писал эту работу. По тем статьям, которые были опубликованы в 30-е годы, можно примерно себе представить контуры этой работы. И Чаянов, если мы посмотрим протоколы допросов, говорил: «Я завершил очень важную работу для социалистического земледелия, для социалистического народного хозяйства». Но следы «Афтартии» и, кстати, всего громадного архивного наследия чаяновского института сельского хозяйства и экономической политики оказались утерянными. И это, я бы сказал, история более детективная, чем история библиотеки Ивана Грозного.
Предполагается, что наследие организационно-производственной школы института Чаянова в 40 – 50-е годы было перевезено в так называемые ялуторовские архивы. Были созданы такие глубоко секретные архивы в городке Ялуторовск (Западная Сибирь), где должна была храниться самая разнообразная техническая информация СССР по разным отраслям науки. К этой секретной информации никто не имел доступа. В годы кризиса, в 90-е годы, якобы решалась судьба этих архивов, потому что не хватало средств на их содержание, на выплату зарплаты сотрудникам. В конце концов было принято решение создать такой своеобразный саркофаг над этим хранилищем и таким образом отложить решение проблемы.
Сейчас проблема не в том, где найти труды Чаянова и Кондратьева. Их основные труды опубликованы. (Может быть, Чаянова всё-таки публикуют несколько больше в силу того, что у него был несколько шире спектр исследовательских интересов. Сейчас Чаянов в мировой науке больше воспринимается не как даже экономист, а как социолог, антрополог, историк.) Но апатия, которая поразила нашу науку, не даёт возможности учёным в достаточной мере интересоваться трудами Чаянова и Кондратьева. Есть фонд Кондратьева, есть фонд Чаянова, они могут дать квалифицированную справку о состоянии наследия того и другого учёного. И опять же, на мой взгляд, необходимо ещё обратить внимание на работы их современников, где можно найти очень ценные идеи для понимания развития советской экономики 20-х годов и, главное, долговременных перспектив российского общества.
