Стоглавый собор, говоря о русских попытках регулирования религиозной жизни бывших, до раскола, обычно вспоминают два главных фактора: книжное исправление и, собственно говоря, те церковные такие изменения или попытку нормализации церковной жизни, которая произошла в ходе великого церковного собора 1561 года, который носит название Стоглавого. Начать нужно, конечно, со Стоглавого собора, потому что хронологически это раньше.
Собственно говоря, что такое Стоглавый собор? В условиях XVI века, когда Россия фактически осталась единственной православной страной – это мы сейчас привыкли считать, после войны и так далее, что сейчас есть много православных стран, там, Болгария, Сербия, Греция и так далее, тогда никаких этих стране не было, была Османская Империя, в которой были отдельные народы на разной степени бытования православных обычаев, но без серьезных таких церковных структур и уже, тем более, без больших каких-то попыток заглядывания в будущее, – Россия была единственной хранительницей православных традиций.
И в связи с этим главной задачей своей она видела консервирование, сохранение – но консервирование разумное, не бессмысленное, собственно, бессмысленное консервирование – это такой абсурд, которого нигде никогда не было, кроме как в головах у тех кабинетных консерваторов, – конечно, государственная власть, политика смотрела на свою задачу, как на сохранение того наследия, которое досталось нам от Византии. И в этом смысле Стоглавый собор как раз пытался привести церковную жизнь в согласие с вот этими традициями и заветами церковной старины и снять вот те наслоения, которые возникли в церковной жизни благодаря неусердию и различным каким-то другим процессам в церкви. Вспоминают обычно несколько главных вещей, в частности, двуперстие. Собор этот канонизировал визайнтийско-русский способ перстосложения, а именно двуперстие, признав, что остальные перстосложения являются неверными и те, кто ими крестит, должны находиться под церковным проклятьем.
Что это значило? Все остальные формы перстосложения, будь то щепоть – так называемое трехперстие или какие-то другие формы, в основном бытовали на территории юго-западной Руси, которая находилась под влиянием Брест-Литовской унии. Поэтому вот эти вот, западное по своему происхождению, троеперстие, которое вводилось в Византии, потом из Византии стало, после того как Византия была завоевана крестоносцами, проникать шире, среди народов, которые были от нее зависимы, и отчасти прямо с Запада, среди народов которого миссия осуществлялась западным миссионерами: Болгария и так далее, отчасти. И вот нужно было поставить им препон, для того чтобы сохранить собственный мир, собственную идентичность. В этом смысле, вот этот запад – то, что мы сейчас называем Малороссией, Украиной – не включался в этот мир, а включался во внешнюю периферию, с которой приходили люди, которых нужно было каким-то образом принимать.
И в этом смысле то, что в начале XVII века было такое установление – крестить всех этих людей, поскольку крещение их непонятное, а именно скорее всего связанное с западным обычаем вместо крещения, в котором слово «крещение» означает погружение в воду, поливать, то это тоже семантическая революция. Мы говорили о семантических революциях, очень важных. Вот здесь произошла очень важнейшая вещь: в западном христианстве в какой-то момент произошла десемантизация этого слова «крещения». «Крещение» обозначает погружение чего-то внутрь, то есть глагол «vafo» или «baptismo» обозначает, как, например, есть, как вы знаете, поливной способ крашения вещей, когда какую-то вещь погружают в краску, она внутри обволакивается этим красителем, ее вынимают – она уже покрашена. Вот так же и человек: он погружается с головой в воду, и он как бы оттуда выходит уже совершенно в новом виде.
На Западе примерно в XIII-XIV веке возникла некоторая тенденция – в связи с чем она возникла, связать сейчас сложно и, наверное, может быть, мы не будем погружаться в эту тему – заменить вот этот символический ритуал абсолютно семантическим таким обозначением, значком, то есть просто водой мы на кого-то польем в знак того, что вода там присутствует, но вот этого погружения не будет. И когда русские люди и византийцы это осознали, то они попытались поставить препоны вот этому всему – распространению вот этих вот обычаев, которые осознавались как западные обычаи. И в этом смысле, конечно, у Стоглавого собора была, с одной стороны, консервирующая и защитительная функция, а, с другой стороны, нормализующая, потому что он запретил очень многие обычаи – вот четверговая соль и прочие такие, народное православие, – которые стали проникать и заменять в сознании церковных людей такие, традиционные церковные ценности. И в этом смысле, пожалуй, я бы сказал, что именно Стоглавый собор был предшественником вот этого рационализма, потому что это рациональное отношение к религии.
Русская церковная книжность, славянская, была отпрыском большой славянской книжности, которая была общей для болгар, сербов, марован и прочих славян, которая были первоначально миссионерским движением внутри Византии. В * монастыре в скриптории замыслили, а потом это продолжилось на Афоне, в Парари и в других монастырях византийского миссионерского направления, в которых просто люди поняли, что надо славянам давать книжность, нужно славянам переводить книги, потому что именно через книги транслируется культура. Если мы хотим, чтобы византийская культура была у славян – ну, византийская по своему происхождению, – мы должны ее перевести, транслировать.
Как Гете в свое время острил: «traduttore traditore», то есть переводчик-предатель, то есть любой переводчик предает исходный текст. Всегда, когда вы переводите, будь вы хоть самым прекрасным переводчиком, всегда – я это могу сказать, поскольку перевел довольно много всего, в том числе с греческого языка и с других восточных языков – есть некая степень приблизительности. И что самое главное, что те образцы, по которым вы переводите, они меняются с веками. Если, например, раньше была традиция перевода от смысла к смыслу, то в последствии она заменилась на перевод от слова к слову, то есть вплоть до того, например, что в XVI-XVII веках у людей возникло представление, что если по-гречески пять слов – то и по-русски должно быть пять слов, по-славянски.
Вот классический вам пример – в символе веры, это одна из тех вещей, на которых раскол, собственно говоря, тоже бушевал. В греческом языке в символе веры есть такие слова «***» и «В Духа Святаго…» и дальше идут слова «to kirion». Это слово, которое на славянский язык, по идее, наверное, надо переводить как «господствующего», сейчас бы мы так переводили. Но когда его переводили в Древней Руси, то не нашли ничего лучшего, как сказать «Господа истинного», потому что в нем есть семантика и господствующего и семантика истинного, потому что слово «kirios», например, обозначает «по истинному». Но когда в XV уже веке на Стоглавом соборе стали смотреть, то сказали: «А почему по-гречески тут одно слово, а здесь у нас два слова? «И в этом смысле консервирующая позиция, которая в расколе проявилась у старообрядцев, у Аввакума, проявлялась в том, что как положили, так пусть и лежит, мы не можем это нарушать. В этом смысле это уважение к старине было в каком-то смысле таким консервирующим. Даже Лихачев как раз подчеркивал вот эту консервирующую роль старообрядчества, которая сохраняет для нас вот эту старину, как с иконами, с пением и так далее.
А другая позиция была: «Нет, давайте посмотрим, чтобы было правильно». И вот это представление о том, что мы знаем, как надо, знаем, как правильно, сейчас мы исправим – и будет хорошо, она проявилась в том, что Никон и его справщики исправили на: «В духе Святаго» после «животворящего». Они выкинули «истинного», осталось только «Господа». В результате слово «to kirion», которое не значит «Господа» само по себе, лишилось этого коррелята, в результате перевод стал неправильным, но он стал неправильным по-новому. Старый перевод был, может быть, не совсем точным, но он сохранял вот эту богатую семантику. Вот это вот пример, как изменившиеся критерии разрушили вот этот старый консенсус.
И поэтому в начале XVII века при первых патриархах, там, Иосафе в частности, когда люди стали пересматривать книги, обнаружилось, что в церковных книгах есть большое количество неточностей. Они есть во всех книгах. Ну, представляете, это были рукописные книги. До появления печати, до Гутенберга и Иоанна Федорова у нас, на Руси книги переписывались – каждый писец мог довнести в нее ошибку. Представьте, сидит человек, он переписывает книгу, например, «Минею» или «Акта», или еще какую-то, он просто по образцу смотрит, он часто может ошибиться линией, пропустить слово, написать неправильную букву и так далее. В рукописях это довольно стандартная вещь. При переводе рукописной книги в печатную книгу уровень стандартизации повышается в десятки и сотни раз. Просто вы напечатали, а дальше у вас касса набрана, и вы просто печатаете.
Но ошибки-то никуда не делись из вашего образца, и в результате в книге оказалось какое-то количество ошибок. Часть из них была вот этими старыми переводами сделана, которые просто новые люди не очень хорошо понимали, как они устроены, я приводил вам пример. Часть из них – это были действительно реальные ошибки, которые нужно было постепенно спокойно исправлять. Для этого не нужно громогласных объявлений, что старые книги испорченные, плохие, мы должны их заменить и так далее. Это просто была обычная, рутинная работа, потому что от издания к изданию какие-то вещи потихонечку исправлялись, для этого были, собственно справщики Книжного двора, которые этой работой занимались.
И третий тип ошибок – это были действительно неправильно переведенные славянскими переводчиками понятия, которые тоже можно было спокойно и без особых сложностей исправить. Но если при первых патриархах это исправление книг было вполне обычной, рутинной процедурой, к которой не особо привлекали даже и внимания, потому что работали там эти иноки-исправщики, они исправляли, заменяли что-то в этих наборных кассах, но это все не обозначало какой-то революции, выбрасывание старой книги. Нет. Просто от издания к изданию книги заменялись спокойно на более совершенные. Но в отличие оттого, что произошло при Никоне, как я сказал, это был вполне рутинный, естественный процесс.
При Никоне произошло следующее. Во-первых, выгнали всех прежних правщиков во главе с Иваном Наседкой, заменили их привезенными с Украины новыми справщиками – Епифинием Славенецким и другими, – которые уже приехали с мыслями о том, что «наша книжная традиция правильная, а эта, московская, она неправильная, поэтому мы должны просто принести это и насадить…» И в результате они стали править. И главное, что еще возникло следующее.
Они стали править все три категории ошибок в режиме: «какой кошмар, ужас в старых книгах…» А во время реформы возникла еще совсем дикая мысль: «Специально какие-то враги вот эти вещи в книги внесли, что книги испорчены». Вот эта порча – это миф, который использовался в антистарообрядческой пропаганде, так сказать, пропаганде тех, кто осуществлял реформу, для того чтобы девальвировать эту церковную старину, потому что, когда мы говорим: «Вот посмотрите на эти книги – они испорчены», то у людей сразу мысль: «А мы по ним молились! А они же, оказывается, испорченные». Вот это была, конечно, революционная вещь, в этом отличие книжной справы, которая была до раскола, и того, что осуществлял Никон. Вот здесь есть, как вы видите, в культурном плане, в плане социальных практиков и во всем другом очень большая разница.
Само слово «ересь» – греческое «αἵρεσις» – обозначает группу или движение последователей какого-то учения или человека. Часто слово «ересь» метафорически применяют для описания какого-то учения, говоря «это ересь». Но правильное использование слова «ересь» – это в значении «группа», то есть группа последователей. В этом смысле поздний античный человек, смотря на ранее христианство, мог сказать, что это ересь Христа или ересь Иисуса. Это вполне было нормально. В этом смысле это группа последователей – то, что мы по-латински называем словом «секта». Слово «секта» происходит от «sequor» – следовать за кем-то. Если мы следуем за Христом, значит, мы – секта Христа или ересь Христа, в византийском смысле.
И вот для понимания того, как устроена ересь, надо сказать, что ереси, начиная примерно с XI-XII веков на Западе вот эти вот альбигойцы, катары, богомилы, потом это движение попадает на Русь – это антитринитарии, вальденсы и другие. По сути говоря, что такое эти ереси? Это проявление свободолюбивого духа, в некотором смысле требование дискуссии, которая выражается в виде вопросов вероучительных, но часто задачи, которые ставят ереси, шире, чем просто вероучение. Нередко это социальный вопрос, это вопрос, скажем, трансляции мнения меньшинства в церкви, вопрос соборного решения. В ответ на это церковь еще выдвинула в древности, в Византии такую форму как вселенские соборы, в которой епископы со всей империи, со всей, как говорили тогда, вселенной обсуждали эти вопросы и вырабатывали общее соборное мнение.
В целом вот эта сама идея соборности – это хорошо Хомяков понял в XIX веке. Соборы шире, чем просто соборы. Соборность – это некоторое представление о том, что собравшись, начав разговаривать и начав обсуждать, открыто и делегировав обсуждающим определенную власть выносить решения, церковь добивается больше, чем жестким давлением сверху авторитетом. И поэтому ереси – по сути говоря, это важное явление такого премодернизационного Европы, Европы перед новым временем, которое выражало вот этот запрос в сформулировании в виде запроса к вере, потому что, как я говорил, ценности транслировались через институт церкви, через веру, и поэтому, естественно, нужно было задать вопросы об этом.
Говорят, что мы не согласны, например, почитать Троицу, но, безусловно, вопрос ставился шире – о том, насколько догматически жестко сформулированная вера может быть подвергнута какому-то пересмотру, челленджу какому-то. Это тут есть элементы такого большого тестирования, тестирования реальности, скажем так, насколько она, эта реальность, плотная. Поэтому, вообще говоря, то, что к XVII веку этих ересей на Руси практически не осталось – вот были жидовствующие, до этого, еще в Древней Руси были стригольники, – это в каком-то смысле, с точки зрения динамики общественной дискуссии, в общем, плохо, потому что когда существуют ереси – существуют дискуссии. Когда ересей не существует, тогда нет дискуссий. И вот в этом смысле вот этот дух дискуссии, который неотрывен от христианства, он проявился у нас в России, в частности, в виде раскола. Это по поводу дискуссии о церковном авторитете.
Движением ереси в каком-то смысле, как это ни парадоксально, можно назвать даже не столько старообрядчество, а именно никонианство. В каком смысле? Дело в том, что в ходе реформ постепенно выкристаллизовалось определенное, довольно специфическое, понимание внутренних целей и задач церкви и христианства, которое ставило под вопрос существующие формы и какие-то традиции православной церкви, православного быта и так далее. И в этом смысле это была такая, очень серьезная программа таких глобальных изменений мировоззрения, которая требовала личной преданности, лояльности вот этой церковной верхушке, отсутствия критического осмысления всего этого. Потому что любое критическое осмысление подавлялось.
Старообрядчество в целом – это искусственное такое объединение, когда мы пытаемся эти разные явления определить в одно место. Конечно, некоторая тенденция к созданию вот таких групп с резко альтернативным мнением проявилась в старообрядческом беспоповстве. В этом смысле с этим можно согласиться, потому что это тоже было радикальное, достаточно революционное изменение. Что такое беспоповство? Раз все это не работает, давайте тогда отказываться от базовых вещей: евхаристии, священства и так далее, то есть беспоповство – это в каком-то смысле действительно революционное движение, которое напоминает ересь, как капитоновщина, на основе аскетизма, это отражение поповства. Но в целом я бы не сказал, что старообрядчество, как некое искусственное объединение разнонаправленных явлений, можно считать проявлением или продолжением этих европейских ересей. Это сложнее.
Про староверов и капитализм скажу вот что. Как я сказал, модернизационный потенциал староверы у себя там копили-копили, и в каком-то смысле именно у них он реализовался. Там Керов по этому поводу выстраивает некую концепцию: за счет эмансипации индивидуального, то есть личность эмансипируется от общины. У староверов это было. За счет рационализации веры: ну, религия – это всегда то, что ты понимаешь и можешь объяснить. За счет высокой внутренней солидарности малой групп, угрожаемой со всех сторон, которой нужно каким-то образом друг за друга держаться. И за счет актуализации таких понятий – или даже не за счет актуализации, ну, актуализация тоже, но за счет фундаментальности в старообрядческой среде – как личная честность и личная ответственность.
Почему в целом в русском, мы говорим, что у нас честность не очень высокие позиции занимает? Потому что эта честность делегирована некоей общности: я лично могу быть нечестен, а вот все вместе мы как бы в целом, арифметически будем какими-то такими более или менее честными, потому что не мы должны быть честными, а кто-то наверху. А он все равно нечестный – и вся эта система валится. А старообрядцы считали, что все это начинается с каждого, с себя, что я лично должен быть честен настолько, что если, скажем, один человек положил кошелек с деньгами на улице, то он должен лежать до тех пор, пока человек за ним не вернется. Если я нахожусь дома, я не закрываю дверь, потому что так было в старообрядчестве. Это не только в старообрядчестве, такие элементы вообще были характерны для архаического быта, но, тем не менее. И у старообрядцев было культивирование вот этой принципиальной честности, ответственности, взаимовыручки и – главное – очень высокой восприимчивости к различным модернизационным таким новинкам: технологии, новым формам социальных отношений, социально ориентированной политике.
Например, достаточно вспомнить, что старообрядцы были первыми, кто стал строить, например, больницы для рабочих – ну, в Орехов-Зуево Морозовская больница, и так далее. Например, старообрядцы были первыми, кто начал субсидировать исследования космоса, до Циолковского. Это Кучинская лаборатория исследований пространства, которую Рябушинские финансировали. Они поняли, что спорт как таковой – это неплохо. И первую футбольную команду в России субсидировали старообрядцы. Это Морозовы. До сих пор на Рогожское кладбище, к этому памятнику приходит футбольная команда, в полном составе, которая приносит цветы, потому что самая идея, что спорт – это хорошо, для русского человека была не очевидна. Это вот именно вот эта чувствительность к модернизации. Специально старообрядческие предприниматели ездили на Запад, новейшие станки использовали, потому что они понимали, что они должны вырываться вперед за счет вот этой чувствительности к модернизации. Условно говоря, старообрядец должен был в техническом плане бежать впереди всех, а в плане личного благочестия должен был твердо стоять сзади, держать тыл – вот эту религиозную, церковную старину. Это за счет вот этого сочетания крайней фундаментальности в бытовых и религиозных вопросах и очень высокой модернизованности в отношении производства, культуры быта и так далее, социальных отношений это было то, что в большой степени объясняло успех вот этого всего.
Новообрядцы, как таковые, не представляли собой какой-то компактной группы, они были рассеяны там и сям. Многие люди в той или иной степени, по крайней мере, в ритуальном смысле, относились к этому сообществу – новообрядческой церкви. Старообрядцы были гораздо более компактны, и выбить их было проще. Просто сейчас идет много исследований по поводу репрессий, и там видно было, что НКВДэшникам там не нужно было… Они приходили в церковь и говорили: «Дайте список вашей общины». Все. Те выдавали. Просто им в голову не приходило, что можно не дать или дать фальшивый список. А дальше они шли и просто всех арестовывали. Старообрядческие села были компактны. Да, всех просто хватали, арестовывали и все. И плюс ко всему старообрядческих епископов было раз в десять меньше, чем епископов новообрядческих, поэтому, естественно, их проще было схватить и практически свести дело…
Если уже в какой-то момент глава РПЦ патриарх Сергий говорил, что у него два епископа: один на Дальнем Востоке, а другой в Москве, то уж у старообрядцев в какой-то момент была ситуация, что все епископы сидели. Там было месяца два, что все епископы сидели в лагерях. Одного только посадили, а другой только через два месяца вышел. Но, конечно, сталинская эпоха… окончательно – я бы не стал так говорить, но нанесла некий роковой удар по этой группе.
Но тут важно следующее, что, конечно, мы понимаем, что в социальном воспроизводстве важны идеи и практики. И если у них есть хотя бы один, два носителя, они могут воспроизводиться. Там, весь вопрос в востребованности.
Понимаете, в чем дело, когда люди говорят о диалоге, они обычно вербализуют и имеют в виду достаточно простую и понятную идею: давайте все помиримся, и всем будет хорошо. И все понимают, что это такой конфликт, в котором есть сторона, которая представляет, скажем, сторону, незаконно обиженную или репрессированную. Но дело в том, что, помимо вот этой обиды, как таковой, которая человеческая, которую можно простить, как, например, Папа Римский попросил прощению у протестантов или у евреев за то, что их как-то притесняли, ну, все понятно – простили. Но значит ли, например, что если Папа Римский попросил прощения у протестантов, что протестанты немедленно объединятся с католиками? Нет. Потому что принципы, которые их разъединяют, настолько фундаментальные – религиозные, бытовые и какие угодно, и политические, и социальные, – что представить какое-то объединение чрезвычайно сложно.
Со старообрядцами, я думаю, может быть, более представимо, поскольку здесь представители одного и того же народа. Но, как я сказал, поскольку не существует пока, на настоящий момент такой продуктивной формы диалога, в которой бы эти ценности обсуждались бы, и – главное – нет запроса на то, чтобы, скажем, условно говоря, старообрядцы сказали: «Вот давайте возвратимся назад, тогда можно о чем-то говорить». Но никто не понимает, что значит возвратиться назад. Это физически не реализуемо. А новообрядцы примерно говорят следующее: «Давайте все забудем. Мы же все люди, все человеки, все хотим хорошего, все хотим счастья нашему отечеству. Давайте просто забудем старое, помиримся, обнимем друг друга, и вы просто присоединитесь к нам». На что старообрядцы говорят: «Нет, простите, на это мы не согласны». И тогда новообрядцы говорят: «Вот видите, они не хотят». Вы понимаете, что этот диалог еще не начался. Мы просто присутствует при некоторой пристрелке: о чем вообще можно говорить, где те вещи, о которых можно говорить. Но они есть. То, о чем мы говорили, это те самые вещи, которые можно обсуждать. Но чтобы их обсуждать, нужно придумать те формы конвертирования их в современные социальные понятия.
