Ваше Сиятельство, извольте подумать о том времени, когда мне пришлось соединиться с Костюшкой: мы были тогда у заставы Варшавы, ежеминутно боялись, чтобы город не взяли приступом; не то жители и войско сдались бы от голоду; в то же время прервались все сношения с иностранными Государствами, Костюшко постоянно был занять черчением лагерных укреплений, либо их осмотром, либо же изысканием средств добыть фуражу и припасов, чтобы перебиваться как-нибудь со дня на день. В это время пришли, одно за другим, известия о взятии Вильны и Ковна, жители областей упали совершенно духом: надо было поддерживать одних, заботиться о продовольствии, писать всюду, чтобы достать фуражу и хлеба; в таком бедственном состоянии говорили только о том, что следовало делать, а не о том, что было сделано с начала восстания. Потому я уверяю Вас самым торжественным образом, что мне совершенно неизвестно то, что было сделано до моего прибытия в стан, исключая универсалов, о которых я имел честь говорить Вашему Сиятельству, ничего другого не посылали из Канцелярии Генерала в области Ее Императорского Величества; я не нашел ни каких следов, и никогда ничего не слыхал от Костюшки, или кого бы то ни было, ни о поручении к Г-ну Де Форжу, ни о переписке с Комитетом Общественной Безопасности, ни о содержании в ней того, что по Вашему мнению, должно было там находиться. Знаю, что Вашему Сиятельству предоставлены все средства разузнать об этом деле на самом месте; знаю, что утаивание ни к чему не послужит, и мое запирательство может только усугубить все мои бедствия. Все заставляет меня открыть Вашему Сиятельству то, что мне могло быть известно о возмущении; но как говорить Вашему Сиятельству о том, чего я не знал? Напрасно стараюсь я припомнить, что бы мог я прибавить к тому, что я имел уже честь подробно изложить в предыдущих своих ответах; я вспоминаю только о грустных предчувствиях, которые тогда уже меня мучили. Я ясно видел, что, несмотря на вмешательство Костюшки и других лиц, известных своею честностью, это восстание было плодом отчаяния и безумной поспешности; увлеченные воображением, они легко принимали признаки за надежды, надежды за вероятности; легко было предвидеть бездну, которая нас поглотит, и я был в отчаянии, я добивался только ран, добился до них и до тягостного плена… Я не стану описывать Вашему Сиятельству всю безнадежность моего положения. Нет для него слов, я надеюсь только на Бога, на милосердие Государыни и на поддержку со стороны человека добродетельного и справедливого, каким считаю я Вас. Первого Генваря, 1795 года. Из заключения Государственных преступников. Юлиян Немцевич
