Вне контекста цивилизационной идентичности идентичность гражданская перетягивает на себя многие смыслы и функции, которые ей, в общем-то, не свойственны по её природе. В случае России, как и в случае других государств-цивилизаций (таких как Китай или Иран), гражданская идентичность обретает своё более скромное место, встраиваясь в цивилизационную идентичность как её часть. И тогда в отношении национального вопроса можно сразу снять массу претензий, которые звучат со стороны разного рода националистов и сторонников этнокультурной автономии.
Цивилизационная идентичность — это ни в коей мере не сумма национальных идентичностей. Это новое качество, которое возникает поверх них. Цивилизационная идентичность — это кумулятивный эффект, когда различные этнокультурные и религиозные группы соединяются и работают в общем историческом проекте. В результате происходит выработка нового антропотипа, превосходящего этнокультурный уровень.
Россия всегда, начиная по крайней мере с XVI века, представляет собой «многослойный пирог идентичности» — многоуровневую идентичность, в которой есть и «малая родина» (если смотреть на неё со стороны и на дистанции от самого места — это «землячество»), есть и «этническая идентичность» (которая иногда совпадает с региональной, иногда не до конца совпадает с ней), есть и «религиозная идентичность» (которая, как правило, имеет сквозной характер). Каждый из этих уровней таит в себе определённые риски и вызовы. Например, в случае религиозной идентичности — прозелитизм, в случае этнической — попытки ассимилировать те или иные этносы, в случае «малой родины» — отлучение от традиционного места проживания, вырывание тех или иных групп и перемещение их в другие регионы, что нередко бывало в истории.
Уровень цивилизационной идентичности как таковой — это верхний пласт внутри этого многослойного комплекса, который обеспечивает единство всей конструкции, скрепляет её сверху. Для России характерно, что он, как правило, не посягает на другие её уровни, стремится их не искажать. Более того, как правило, этот уровень представляет собой гарант неразмывания нижних по отношению к нему уровней, выступает как гарант их сбережения. В этом смысле цивилизация у нас не конструирует каких-то денационализированных «общечеловеков», а констатирует, что человек ценен именно как носитель своей культуры, притом что он может быть и должен быть патриотом большого Отечества. Но он ценен и как носитель своеобразной племенной, родовой принадлежности, культурной, региональной, религиозной и так далее. Другое дело, что, поднимаясь в своей карьере в качестве служащего, учёного, предпринимателя, политика и т. д., он всё в большей мере становится носителем общецивилизационного начала. Становясь в этом плане «русским», он остаётся «туземцем» и при этом обогащается как личность через верхний этаж идентичности.
Задача государства-цивилизации в данном случае — это снятие конфликтов между разными уровнями, которые, конечно же, возникают время от времени. Второй существенный момент: в истории России вырабатывается некая форма фиксации этого цивилизационного уровня как политической лояльности.
У нас был чрезвычайно удачный опыт, который, я считаю, сегодня нужно переосмыслить и как-то перевести на современный язык, — это мифологема «Белого царя».
Позднее у нас был другой опыт политической фиксации цивилизационного начала, когда партия выполняла эту роль — роль царя до революции.
Безусловно, были случаи, когда происходили разрывы или провалы в этой цивилизационной идентичности: например, двойная лояльность масонского типа у декабристов, Коминтерн после революции, западники-транснационалы 90-х годов. Сейчас мы находимся в поиске нового политического фокуса. Он у нас еще не институционализировался в достаточной мере. Вероятно, это будет уже не царь, это будет уже не партия, но поиск идет и будет идти в сходном направлении. Это вопрос, который я задаю всем нам, потому что у меня готового ответа нет.
Когда мы говорим о России-цивилизации, России как цивилизации, слово «цивилизация» на бытовом уровне воспринимается как что-то наукообразное. У него есть простой эквивалент, в этом смысле вполне удачный, вошедший в обиход в последнее время, — это «Русский мир».
Я сторонник того, чтобы не оставлять это словосочетание, эту парадигму, а использовать ее в том числе и в пропагандистских целях. Почему это так?
Потому что в значительной мере «Русский мир» продемонстрировал неколонизационный тип освоения пространства. На рисунке обозначен русский клин, который вторгается в глубину Евразии и постепенно сужается по мере его продвижения к Тихому океану, заостряясь где-то в районе Сахалина и Курильских островов. Этот клин — территории традиционно компактного проживания этнически русских. Почему получился такой клин, почему непропорционально расселились? До XX века все народы Евразии, включая великороссов, жили общинами, солидарными группами. Во времена Российской империи существовал определенный запрет русским переселенцам самовольно селиться на землях во владениях инородцев. Только по согласованию с местным обществом можно было там селиться. В этом плане Русь переступила через свой эгоизм, эгоизм своей локальной цивилизации, и сумела стать чем-то гораздо большим, чем один из многих народов, — стать осью, на которую нанизываются кольца других этносов.
Русский мир объединил огромное пространство, разнообразное, мозаичное. Но, несмотря на его многообразие, это пространство воспринимается и как целостность, как определенная геоисторическая ниша для одной цивилизации. Известная школа евразийцев в первой половине XX века показала, что это пространство имеет явные признаки целостности и свои внутренние закономерности развития. Как писал об этом поэт Велимир Хлебников, Россия «сменой тундр, тайги, степей похожа на один божественно звучащий стих».
Евразийцы-ученые (в частности, П. Н. Савицкий) это показали на целом ряде эмпирических фактов: это и флагоподобное расположение России как совокупности ее природных зон, и климатические законы. Сюда же следует отнести и своеобразное единство истории, закон приливов и отливов, интеграции и дезинтеграции северо-евразийской ойкумены. Об этом убедительно писал Г. В. Вернадский. Субъектами этих волн выступали в разные эпохи держава скифов, гуннская держава, тюркские каганаты, Монгольская империя. Наконец, эту эстафету подхватила Россия, СССР. И в этом смысле Россия не первая из интеграторов данного пространства. Но мы не скифы и не гунны. Поэтому сказать, что Россия — это Северная Евразия, — правильно, но это слишком широкое определение для нашей цивилизации. Всё-таки именно личное имя России должно стоять у нас на первом месте. Цивилизация наша — прежде всего Россия, Русский мир, а уже потом к этому личному имени можно добавлять географические характеристики. Но добавлять их всё-таки нужно. Во всяком случае, сегодня, когда функционирует Евразийский экономический союз, понятно, что эта парадигма успешно работает.
Понятие «Русский мир» в его концептуальном значении вошло в научный дискурс вовсе не в 1990-е годы. Первым всерьёз заговорил об этом Пётр Савицкий, один из отцов-основателей евразийства. И он прямо отождествлял Русский мир с ведущей силой Северной Евразии. Вслед за ним другие евразийцы первого поколения часто употребляли эти понятия как синонимы (Русский мир, Россия — Евразия, Северная Евразия). Без евразийского вектора Русский мир был бы обречён на ту или иную форму этнокультурного изоляционизма. Но, с другой стороны, и без Русского мира евразийская общность представляла бы собой в последние 700 лет пустое множество.
При этом славянский и православный миры в своём «самостоянии» выталкивают из общего поля иноэтничные и инорелигиозные компоненты. А Русский мир как цивилизационное единство позволяет на своём поле как славянской, так и православной общности вступать в конструктивные, гармоничные взаимоотношения с другими народами и традициями. То есть возникает «евразийское пространство комплементарности». Русский мир делает важные для него миры союзниками, а не конкурентами.
«Большое видится на расстоянии», поэтому первыми заметили эти уникальные свойства России не русские мыслители. Немецкий писатель Вальтер Шубарт сумел обобщить многие феномены и концептуальные осмысления русской истории через понятия «иоанновский человек», «иоанновский тип культуры». Так он называл особую русскую уживчивость, её способность к мирной колонизации, к гармоничной «включительности» (понятие, употреблявшееся Д.И. Менделеевым). В некотором роде это было возведение в более высокую степень идеи Ф.М. Достоевского о «всечеловечности» и «всемирной отзывчивости» пушкинского типа культуры. Эту идею «иоанновского типа» подхватили русские философы, и после Шубарта она уже стала у нас очень распространённой.
В России мы видим на сегодняшний день пять состоявшихся моделей цивилизационной идентичности, сменявших друг друга: политико-мифологическую модель («Белый царь»), правовую имперскую модель (классическая Российская империя), ленинскую модель (плацдарм для торжества Интернационала), зрелую советскую модель («старший брат» и создание новой советской общности) и раннюю постсоветскую (либеральную конструктивистскую) модель. От последней модели мы постепенно уходим, и сейчас встает вопрос о том, какой будет новая модель.
Модель «Белого царя» оказалась чрезвычайно эффективной мифологемой, потому что здесь совпали многие коды, традиции и пророчества разных народов Евразии: алтайцев, хакасов, тувинцев, многих монгольских народов. Буддисты в XVIII веке признали государыню Екатерину Великую воплощением Белой Тары, и затем это признание работало уже в отношении всех петербургских монархов.
Идея Белого царя органично легла на сознание этих народов и вызвала у них доверие. Я думаю, глубина этой мифологемы не сводится к XVI–XVII вв. — скорее всего, она уходит в более древние века.
На практике модель строилась на основе шерти (то есть присяги неполного подчинения, вассалитета) и ясака (определенной формы налогообложения). При этом Русское государство выступало в роли третейского судьи, и надо признать, что его продвижение на восток де-факто прекратило междоусобные войны на территории Северной Евразии. В течение этих веков проявлялась определенная забота о коренных малочисленных народах: запрещалась, например, продажа вина и водки, хотя контрабандой они все равно просачивались; со временем была организована система медицинской помощи, вакцинация от оспы и т. д. Парадигма Петербургской империи — это переход от религиозно-мифологического формата к правовому. Империя состояла из нескольких крупных укладов. Насчитывалось 49 стержневых губерний Центральной России и Урала. Это были не только этнически русские, но скорее православные губернии — те области, где многие жители успели воцерковиться. Это в том числе такие народы, как чуваши, удмурты, марийцы… Русификация в ту эпоху происходила не через этническое самосознание, а через веру. Вместе с верой похожим образом формировался и социально-культурный уклад этих этносов.
Особым статусом обладал ряд территорий, пользовавшихся правами политической автономии (Польша, Финляндия, Хива, Бухара и другие). Еще одним крупным типом внутри сообщества русских подданных были кочевые народы, оседлость которых была не постоянной, а сезонной. Были, наконец, и так называемые «бродячие инородцы», которые оседлыми не являлись в принципе. Закон империи выделял им в пользование целые полосы земли, по которым они могли двигаться свободно, не мешая при этом никому другому. Была выстроена достаточно продуманная система, включавшая льготы, родовые управления, инородные управы, степные думы, старост и специальный институт попечителей. Существовали даже специальные кадетские корпуса для местных элит. Примечательно, что должности в туземных органах власти на разных уровнях управления были, как правило, выборными. В результате произошло сближение таких институтов, как юрта и русская община. Юрта приобрела многие черты русской общины, происходило их взаимопроникновение, а значит, вырабатывался единый цивилизационный код Русского мира.
Ленинская модель радикально отличалась от имперской, при этом Ленин решал задачу максимального сохранения пространства бывшей империи. Ленин особое внимание уделял перспективе создания Соединённых Штатов Европы и Азии, как это тогда называлось в документах. Отсюда и жёсткий подход к великорусскому шовинизму, к «русскому чиновнику-держиморде», причём Ленин обнаружил эти пороки внутри самой партии, прежде всего в лице Сталина, Дзержинского и Орджоникидзе, что сейчас звучит довольно забавно.
Известны неоднократно повторяемые Лениным мысли о федерализме: «Мы, безусловно, при прочих равных условиях, за централизацию и против мещанского идеала федеративных отношений». И это не помешало ему заложить под СССР ту самую «мину замедленного действия», которая взорвалась в 1991 году. Причина того — ставка на мировую революцию, рассмотрение России как её плацдарма, а не самостоятельной цивилизации. Россию Ленин и Троцкий трактовали как периферию цивилизации, которая восстала против центра.
Зрелая советская модель, которая начала утверждаться где-то с середины 30-х годов, существенно изменила подход: от служебного плацдарма к де-факто цивилизационному подходу. СССР с сателлитами рассматривался Сталиным как цивилизационный лидер человечества, очаг прогресса. В плане практической политики эта модель реализовывалась через концентрацию полномочий союзными структурами и безоговорочную диктатуру партии, внутри которой сложились жёсткие иерархические отношения. С середины 30-х годов останавливается коренизация кадров, восстанавливается статус русского языка и кириллицы. Однако при Хрущёве проходит вторая волна коренизации и культивирования республиканских суверенитетов.
Ранняя постсоветская модель — безусловно, это не что-то законченное, это скорее процесс эволюции прежней РСФСР, её встраивания в глобальные структуры. В этот период Россия де-факто понималась как нечто промежуточное и избыточное, некая временная станция по пути следования в глобализацию, в мир полной свободы для капитала. Сегодня мы всё больше отходим от так называемой конструктивистской школы, которая в 1990-е годы была у нас в этом плане доминирующей объяснительной моделью.
Какова же будет новая модель? Я склонен определять её как «неоимперскую систему». Вообще в науке за последние 15–20 лет слово «империя» перестало быть негативно окрашенным понятием. Т. е. уже совершенно по-другому сейчас относятся к нему везде — и на Западе, и на Востоке. И дело здесь не во внешней имперской символике, не в «горностаевых мантиях» или наследственной монархии, а в том самом дифференцированном подходе, выгодно отличающемся от унифицирующего конструктивистского подхода. Должна быть найдена современная форма этнокультурной правосубъектности, тем более что, как мы понимаем, сегодня всё меньше мы имеем дело с общинами компактного проживания, а практически все этносы всё больше и больше дисперсно распыляются по большому пространству цивилизации.
Когда говорят о русификации, здесь имеет место парадокс: дело в том, что в Российской империи какой-то насильственной русификации не было даже в плане языка. Реальная русификация большинства населения исторической России произошла уже в СССР в соответствии с Постановлением ЦК от 1938 года
«Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей». И несмотря на это, к 1970 году у нас только 42 % казахов, 19 % киргизов, 15 % узбеков свободно владели русским языком. Эта пресловутая «русификация» — длительный исторический процесс, который нельзя назвать завершённым и сейчас, внутри нынешних границ России, не говоря уже о большой исторической России.
Мы часто слышим тезис о том, что многообразие России — это её сила. Но давайте будем откровенны: многообразие может и не быть силой. Это зависит от того, как отбирается «материал» для работы с цивилизационной прочностью страны, как осуществляется работа с этим материалом.
Отец нашего великого поэта, Александр Львович Блок, был правоведом. Он применял в отношении национального вопроса термин из области металловедения — «лигатура», когда целенаправленно осуществляется добавление примеси к мягкому благородному металлу. К нему что-то добавляется, и он становится более твёрдым, более ковким, более износоустойчивым. Медь превращается в бронзу, из железа получается легированная сталь… Но можно в этом деле ошибиться и добавить не тот металл или не в той пропорции, и тогда сплав окажется, наоборот, недостаточно сопротивляющимся внешним воздействиям.
Поэтому определяющим является вопрос о том, доминирует ли у нас понижающий или повышающий вектор модели цивилизационной идентичности. К понижающему векторуя бы отнёс такие позиции, как либеральный национализм, концепция «Острова Россия», сведение миссии человека в России к потреблению или торговле, поскольку такого рода миссия «растворяет» человека во внешнем пространстве, делает его атомом в космополитическом контексте. Повышающий же вектор — это общее дело, это развитие цивилизации, это способность пойти на жертвы, это усложнение идентичности, её наращивание и взаимное обогащение через взаимопроникновение всех её уровней.
И здесь, конечно, встаёт во весь рост вопрос о российском федерализме, который является нетипичным.
Причём степень либеральности империи к своим окраинам, к этим федеративным образованиям, зачастую лишь усугубляла положение. Так, на примере Финляндии можно судить о деструктивном и опасном характере понижающего вектора в плане созидания цивилизационной идентичности. Благодаря политике Александра I с его невероятной терпимостью к местным вольностям, в течение 90 лет в Финляндии русский язык не преподавался в школах и не был языком делопроизводства. Законы монарха должны были утверждаться местным сеймом. В Финляндии были свои отдельные вооружённые силы, а в императорской армии финны не служили. И когда в последние годы XIX века государь Николай II попытался исправить эти перекосы, возвращая Финляндию в лоно большой цивилизации, революционно настроенные финны восприняли это как реакцию и агрессивную русификацию. Генерал-губернатор Бобриков был застрелен террористом, а финны стали массово вливаться в радикальные партии, нацеленные на свержение самодержавия.
Есть и обратная тенденция, иная логика, которая связана с уже укоренившейся у нас за последние сто с лишним лет методологией экономического районирования (начало ей было положено Арсеньевым, Семёновым-Тян-Шанским, Менделеевым и др.). Именно по её лекалам работал Госплан, реализовывался план ГОЭЛРО, проводились пятилетки. Суть этой тенденции — игнорирование границ этнокультурных и религиозных ареалов при формировании крупных единиц административного и экономического управления.
Приведу полулегендарный факт, о котором рассказывал А. И. Вольский: когда Ю. В. Андропов занял пост генсека, он поручил Вольскому разработать модель отказа от федерализма, опираясь при этом на экономико-географическое районирование. Задание было выполнено, но в связи со смертью Андропова этот вопрос исчез с повестки. Тогда речь шла о 41 штате, из которых должен был бы состоять Советский Союз. И при этом, по выражению Андропова, как передает Вольский в интервью, национальное начало «гасилось». Вероятно, еще на посту главы КГБ Андропов получал достаточно информации о настроениях в местных элитах СССР, а также от внешней разведки — о проекте Бжезинского и других подобных разработках противника.
Федеративная реформа у нас всегда осуществлялась во время ослабления государства. А ее надо осуществлять в тот момент, когда государство сильно, потому что только это даст возможность устроить государство не в угоду интересам местных этнократий или региональных кланов, а исходя из здравого смысла, ценности цивилизации как общего дела и развития, из перспективы ее будущего, ради обеспечения которого необходима высокая цивилизационная прочность всей системы.
Таким образом, повышательный вектор заключается в том, что каждый уровень идентичности максимально углубляется; нет предела культурному, духовному самоуглублению, развитию своеобразия. Но при этом политический уровень идентичности остается за Россией как государством-цивилизацией. Он не подлежит какому-либо переделу и какому-либо торгу.
В конечном счете, цивилизационная идентичность — это универсальное понятие, она связана с определенной альтернативой глобализации, опытом своего рода глобализации, но на собственной территории.
Цивилизационная идентичность — это тот формат, который позволяет нам в этом мире чувствовать себя центром мира в хорошем смысле слова, то есть чувствовать себя миром в этом мире и, не уступая никому в самых главных вещах, идти своим путем.
