Александр Герцен:

В боязливом упорстве массы, в тупом отстаивании старого, в консервативнойцепкости ее есть своего рода темное воспоминание, чтовиселица и покаяние, смертная казнь и бессмертие души, страх божийистрахвласти, уголовная палата и страшный суд, царь и жрец, что все это былинекогда огромные шаги вперед, огромные ступенивверх, великиеErrungenschaften, подмостки, по которым люди, выбиваясь из сил,взбирались к покойной жизни, комяги, на которыхподплывали,саминезнаядороги, к гавани, где бы можно было отдохнуть от тяжелой борьбы со стихиями,от земляной и кровавой работы, можно былобынайтибестревожныйдосугисвятую праздность - этих первых условий прогресса, свободы, искусства исознания!

Чтоб сберечь этот дорого доставшийся покой, люди обставили своигаванивсякого рода пугалами и дали своему царюврукипалку,чтобпогонятьизащищать, а жрецу - власть проклинать и благословлять.

Одолевшее племя, естественно, кабалило себе племя покоренное и на егорабстве основывалосвойдосуг,то есть свое развитие. Рабствомсобственно началось государство, образование, человеческая свобода. Инстинктсамосохранения навел насвирепыезаконы,необузданнаяфантазия доделалаостальное. Предания, переходя из родаврод,покрывалибольше и большецветными туманами начала, и подавляющий владыка, так же как подавленный раб,склонялся с ужасом перед заповедями и верил, что при блеске молнии и трескегрома их диктовал ИегованаСинае или что они быливнушены человеку,избранному каким-нибудь паразитным духом, живущим в его мозгу.