Сложились два ужаса: на западе лютый враг, на востоке еще более лютая родина, охваченная жаждой грабежа и самоистребления

14.II.918, 1/2 5 ночи. Не спится. Опять ж.-дор. гудок, жалобный, как плач ребенка. Агонизирует жел. дорога. В коматозном, как говорят доктора, состоянии почта. Гляжу на конверт с маркой и думаю — увы, этот этап цивилизации отошел. Телеграф не действует. Писчую бумагу доканчиваем. Клочок газетной бумаги — им уже дорожим. Экономим спички. Последние куски мыла. Дети за пряник считают корочку пеклеванного хлеба. Сложились два ужаса: на западе лютый враг, на востоке еще более лютая родина, охваченная жаждой грабежа и самоистребления. Гибель.

Ты ее мог бы предвидеть, когда родился после постыдной крымской войны, когда в числе первых звуков, сменивших звуки небес, тебя встретила площадная брань. В нечистую пришел ты страну, в страну больную, гибнущую.

Догадаться о грядущей гибели ты мог, заметив в век жел. дорог и телеграфа повальную безграмотность крестьянства, повальное пьянство всех сословий и слепое рабство их перед слепой, по существу, властью.

Первый дворянин, какого ты видел, и первый священник были деревенские ростовщики. Второй дворянин продал свою жену и дочь кабатчику, тем и жил. Второй священник в пьяном виде потерял на дороге св. Дары. В числе первых учителей, каких ты видел, были пьяницы, взяточники, педерасты, совращавшие мальчишек в разврат. Первый чиновник, какого ты видел, был пьяница, драчун и сквернослов, неспособный ни к какому делу.

Первые интеллигентные юноши, каких ты видел, были или изнеженные юноши, или глубоко развращенные подростки. А разве ты не видел систематический обман в школах, где ты учился, фальсификацию баллов студентами и самими профессорами? Разве не видел деревянное равнодушие к государству адмиралов, генералов и явные хищения под предлогом государственных нужд? Уже тогда ты мог сказать себе: эта страна нечестивая и несчастная и оставаться в ней, как в Содоме, нельзя. Разве ты не пережил постыдной войны турецкой, где твоя вера в величие государства и народа впервые была раздавлена и брошена в грязь?

Разве ты не перестрадал тиранию над твоей мыслью и словом, которым мог и хотел служить Отечеству?

Разве ты не пережил затяжной агонии голодовок и эпидемий, предшествовавших поражению на востоке и первому русскому бунту? Разве ты не знал лично министров, растерянных, равнодушных, цеплявшихся за свой пост при явной неспособности наладить дело? Разве ты не пережил этих политических убийств? Разве не убедился в жалком бессилии общества, интеллигенции, бутафорского, нечестно и глупо подобранного парламента? Разве ты не убедился в низости и безверии церковной иерархии и в глупости царя? «Все это ты видел, Жорж Данден!» И если, видя всю эту внутреннюю гниль и возмущаясь ею, ты не бежал из гнилого омута, стало быть, тем самым, ты признал неразрывность твою с ним. Ты оказался не выше здоровой клетки в чахоточном теле — видит гибель и уйти от нее не может.

Вот оценка твоей родины и тебя вместе с ней. Надоело природе терпеть вас. Восстанавливающая сила жизни выбрасывает испорченное.

Но ты еще жив. Да, — но уже агонизируешь, как когда-то в вернувшейся нищете. Уже спишь втроем в маленькой комнате, уже кашляют твои дети от недостатка дров, теплой одежды, присмотра. Уже погибает где-то жена и, вероятно, переживает муки голода старший сын. Опять подлая нищета, преследующая род твой, истреблявшая 5/7 детей братьев и сестер до 25-летнего возраста и не позволявшая даже взрослому поколению дожить до 50 лет!

Доверившись отечеству, ты потерял все обеспечение жизни и подписал смертный приговор — и себе, и потомству своему. Вы еще дышите милые, вы еще живы, но с часами в руках можно рассчитать, когда будете изнывать от голода и отсутствия необходимого рубля в кармане. Если сознание опасности что-нибудь значит, то оно налицо, но увы — явилось немножко поздно. Спастись трудно, вероятнее — совсем нельзя. Если немцы не введут внутреннего мира в России — мы погибли. Если введут, то м. б. спасены.

В последнем случае шансы спасения: а) остатки средств, которых, мож. б., будет достаточно в качестве плавательного пояса, чтобы не пойти на дно, б) надежда найти вновь какой-нибудь литературный заработок, в) остатки здоровья и сил, г) строгая бережливость, д) практическое воспитание детей, которые непременно сами должны будут зарабатывать себе хлеб. Иных путей спасения не вижу ни для родины, ни для себя. Полная во всем экономия, повышенный труд. И тогда, может быть, Отец Небесный не оставит еще на малое время светом солнечным и голубым небом. Не хочется сойти в могилу раньше чего-то важного, чего не сделал.