Я доказывал, что социализм не идеал, а только утопия

27 февр./12.III.1918. Год русской великой революции. Мы еще живы, благодарение Создателю. Но мы ограблены, разорены, лишены работы, изгнаны из своего города и дома, обречены на голодную смерть. А десятки тысяч людей замучены и убиты. А вся Россия сброшена в пропасть еще небывалого в истории позора и бедствия. Что дальше будет и подумать страшно, — т. е. было бы страшно, если бы мозг не был уже досыта и до бесчувствия забит впечатлениями насилия и ужаса. Вчера у нас собралось большое — по нашему помещению общество — Ильтоновы, Митрофановы, Нечаевы, Подчищаловы, Птицыны — всего 11 человек и с нами 14. Горячий спор о социализме. Один раздавленный революцией (юрист) утверждал, что социализм — идеал и потому только плох, что недостижим. Другой (офицер) говорил, что социализм чепуха, но все же преследует высшую справедливость. Третий (начитанный и умный купец) оспаривал это. Я его поддерживал. Студент (не учащийся, конечно, но с бешеным самомнением) охрипшим голосом что-то говорил тонко-обидное купцу, чего нельзя было понять.
Я доказывал, что социализм не идеал, а только утопия. Идеал есть идея вещи в ее совершенстве, но в учении социализма нет самой вещи, т. е. не доказана такая реальная возможность, которая была бы осуществлением социализма. Это изобретение ума, но непроверенное на опыте — чертеж машины, не только неиспытанной, но даже и не пущенной в действие. Как подавляющее число изобретений, мож. б., и это окажется чепухой. Социализм до известной степени осуществлен у некоторых насекомых, у пчел и муравьев или у некоторых животных, напр. у бобров, для них он идеал. Но люди — не насекомые и не животные низшего типа. У людей социализация жизни постепенно развивается, но никогда не доходила до полной отмены частной собственности и до принудительного труда. Даже приближение к этому типу жизни не создавало особого счастья (напр., в Спарте). Сущность социализма — принудительный труд, отмена заработной платы, отмена частной собственности, общий дележ всего. В той мере, в какой все это вмещается в психику людей, это осуществлено в каждой порядочной семье. Все трудятся и живут коммуной. В этих пределах возможности и желательность коммуны доказана. Но союзы семейств — артели, общества, сословия и пр. не проявили до сих пор центростремительной силы, достаточной для заключения свободных коммун или последние (в интеллигентных колониях) быстро рассыпаются. Социалисты хотят насильственно связать подобные союзы, но уже то обстоятельство, что им приходится штыками и пулеметами отнимать частную собственность, доказывает наклонность людей именно к ней, а не к общественному владению. Правда, человек охотно пользуется и общим достоянием — напр. железными дорогами, почтой и т. п., и если пользуется ими даром, то считает это таким же естественным, как пользование воздухом и светом. Однако, остается вопросом: не есть ли частная собственность условие индивидуальности, с ней неразрывные. Собака не подпускает к своей будке, к своей кости, к своему хозяину — у людей выявление личности из стихийной массы еще ярче, а с ним инстинкт собственности. Общественная собственность — подобно воздуху и свету — есть среда, благоприятная для жизни, частная же собственность есть сама жизнь, ибо вещи и деньги — дополнительные органы человека, дополнительные способности. Но так как нельзя продолжать органы и способности бесконечно, то должен быть установлен и предел частной собственности. В старом порядке он устанавливался, во 1-х, прогрессивными налогами, во 2-х, самой природой богатства: перейдя круг возможного потребления, богатство становится призраком. Миллионер не может съесть за раз сотню рябчиков или выпить 20 бутылок шампанского. Если он проживает не больше 20 тысяч, то стало быть большая часть его миллиона, а именно около 600 000 принадлежат в сущности не ему. А кому же? Да тому, кто пользуется доходом с этих 600 000 или еще будет ими пользоваться. Сверх того, капитал несомненно служит не только владельцу, но и (всякому) всем, кто втянут в его предприятие в качестве рабочего, покупателя, продавца. Социалисты борющиеся с капиталом, не понимают, что именно капитал и есть форма наиболее возможного социализма: не нищета строит общественные дороги, каналы, тоннели, фабрики (т. е. реальные организации труда), большие магазины и т. п. Строит их богатство, причем, чем больше по общему частное богатство, тем более работа его имеет общественный характер. Чем богаче владелец, тем он призрачнее как владелец, и наконец миллиардеры являются не хозяевами, а скорее рабами своего капитала, они используют для себя ничтожную долю состояния, а на развитие и охрану последнего тратят весь досуг и силы. Вы скажете: есть беспутные миллионеры, к-рые растрачивают богатства самым безумным образом. Да, есть такие, но в этом случае вы видите еще доказательство фиктивности больших богатств. Они сползают с плеч молодых наследников, кутил, прожигателей жизни — сползают, как непосильный груз. Проматывая миллион, что же делает кутила, как не раздает свое богатство нищим?
Многим ли он отличается от того евангельского юноши, которому Христос советовал раздать имение нищим? Очень немного. Отдать ли бедной цыганке 200 р. даром или за то, что она споет несколько романсов и поцелует богача — не почти ли это одно и то же? Отдать ли десять рублей бедному лакею из сострадания или швырнуть ему их на чай из тщеславия — не почти ли это одно и то же? Оплачивая безумно дорого лошадей, шампанское, кокоток, костюмы и туалеты, предметы искусства и проч., богачи — если проследить строго — безотчетно борются со своим экономическим преимуществом и стараются уравнять свое состояние с беднотой. И самый трагический вид растраты — крайняя скупость: Плюшкин лишает себя фактически всего состояния и весь свой капитал отдает кому-то. Сейчас ли он отдает его или через несколько быстро бегущих лет — не все ли равно? Умер скупец — и оказывается, что он копил не для себя, а для других. Вы видите — и при буржуазном строе частная собственность имела свои естественные ограничения.
Основное утверждение социализма — будто оно более справедливо, чем свободная конкуренция. Но это чистое суеверие. Почему справедливее принудить человека к работе, чем предоставить ему свободу в этом отношении? Почему справедливее равнять талант и бездарность, лентяя и страстного труженика, бережливого человека и расточителя? Я думаю, именно свободный строй обладал секретом наиболее естественного распределения деятельностей и вознаграждений. Что же справедливого — награждать 1-ым призом и первую прискакавшую лошадь, и последнюю? «Не надо никаких призов, никакого неравенства», — скажете вы. Но, стало быть, не надо и никакого превосходства, не надо стремления к совершенству, не так ли? Бега и скачки для лошадей — тяжелая вещь, но они вырабатывают изумительные качества и образование сверхлошадиных пород. Отбрасывая призы, вы ущемляете импульс цивилизации. Зачем в самом деле стараться в любой области, если первосортный труд расценивается одинаково с четвертым сортом? Торжество социализма в лучшем случае остановит прогресс, в худшем — погасит тот изумительный разгар энергии и мысли, какой дала система трудового соперничества в европейском обществе. Если нет соревнования, нет драмы жизни, нет и борьбы за жизнь, а человек, подобно зверю обеспеченному хлебом, становится скучающим и тоскливым, как бы потерявшим смысл жизни. Социализм за легкий 6-часовой (и даже 3-часовой) труд обещает людям полную обеспеченность. Но будто бы обеспеченность дает радость существования? Ее дает необеспеченность, постоянная борьбы с ней и победа над ней. Возьмите типы обеспеченных людей эпохи — эпохи цезарей или французских Людовиков. Обеспеченные люди скучали. Точно преследуемые фуриями, они спасались в развлечении и все-таки скучали.
Социалисты, к глубокому сожалению, слишком книжные люди. Заглянули бы они не в книжные фантазии, а в социалистические факты действительности. Заглянули бы они в казармы, в интернаты, пансионы. Ведь такой ужасающей скуки, какую испытывают обитатели этих коммун (небольшой принудительный труд и полное обеспечение) — вы не встретите ни в одной бедной семье. Ведь все же рвутся на волю, домой, хотя бы в нищенскую избу, но свою, и рвутся даже из роскошных интернатов и гвардейских казарм. Неужели это высшая форма общественности — превратить весь свет в казарму? Одновременно весь свет сделается тюрьмой.