Если бы Вы видели всю эту рычащую, кричащую и свистящую толпу, Вы бы поняли мое состояние

Дорогой Николай Александрович!

Большое удовлетворение доставило мне Ваше письмо. Да, может быть, неосторожные выражения были. Но если бы Вы видели всю эту рычащую, кричащую и свистящую толпу, Вы бы поняли мое состояние: хотелось набросать им как можно больше самой жестокой правды… Авось души их воспрянут перед лицом неутолимой, неотвратимой действительности, а сами они перестанут повторять плоские, ужасные, бессодержательные фразы, кот[орым] их учат разные вожди. К тому же никуда не ведущие…

У нас в Праге начались самоубийства молодежи. «Нет цели». Восемь лет обнадеживали — идти с ножом на родину. Теперь — пустота. Надо эту пустоту чем-то заполнить. Ее можно заполнить или религией, или родиной. Религией — да. Но ведь религию нельзя «внушить». Ваша работа. Она ценна для людей религиозных. И вы подчеркиваете: мы — разные, между нами — пропасть. Не совсем, однако, глубокая. Я не могу жить внешними фактами и их механическим сцеплением. От такого «позитивизма» я давно отошла. Мне для жизни, для дела нужна какая-то внутренняя проверка, какой-то внутренний критерий, с фактами не связанный и в них не находящийся. Знаю, это — не религия. В религии меня всегда отталкивала необходимость категорического подчинения чему-то, вне меня лежащему. Мой критерий — во мне, и только его я слушаюсь и перед ним винюсь в ошибках и прегрешениях. В последнее время этот призыв к проверке особенно мучителен и настоятелен. Я чувствую, что мы не только в тупике, но и на ложном пути. Особенно сильный бунт вызывает во мне здешнее сознание какого-то превосходства над теми, кто там. А я их помню, я их знаю и никогда, ни на одну секунду не забываю… Знаю также, какое дело они творят, по вершку возрождая родину… Я все время — с ними, ищу их, сношусь с ними и, кажется, дохожу до точки в отвращении к здешнему пустозвонству, политиканству и гордыне… Конечно, завидую Вам. Но вряд ли когда-нибудь смогу встать на этот путь. Мой «критерий» тоже ведь своего рода религия. Во всяком случае, в нем есть элемент высших ценностей, которым подчинено ежедневное, фактическое, реальное. Но такой критерий постоянно беспокоит; он не знает той абсолютной уверенности и спокойствия, кот[орые] испытывают религиозные люди. Этого мне не дано. Не знаю, понимаете ли Вы меня. Подчиняясь своему критерию, я всегда была — и старалась быть — бесстрашной в действиях и суждениях. Но сама-то все же не имела убежденности: так ли? прав ли мой внутренний судия? Это — тяжело, очень тяжело; но — непоправимо. Сейчас я знаю много друзей моих, вставших на путь религии. Но когда мне удается заглянуть им в душу, — это не то… Это — обращенные, часто горем обращенные, а не рожденные — для духа, для религии. И это полувнешнее приятие — хуже моего «критерия», всегда, с юных лет, со мной жившего и живущего. С евразийцами я имею дело в Праге. Здесь виделась и говорила с Сувчинским. Они — очень близки к нам с С[ергеем] Н[иколаевичем] по пониманию процесса революции. Но они заскакивают в такие дебри, в которые мой реалистический все же ум отказывается за ними следовать. Во всяком случае, в эмиграции это — самая живая, самая ищущая публика. Вашу книгу «Новое средневековье» знаю, как и статьи (мне совершенно близкие) С.Л. Франка в «Рус[ской] мысли». Вашего журнала «Путь» еще не видела. Буду читать его в Праге. Если позволите, поделюсь своими мнениями и чувствами по поводу его. Но все же основное мое чувство и желание — попасть на родину в качестве хотя бы самой последней спицы. Только там можно «просветлять народ» и будить в нем национальные чувства. Поэтому я так и цепляюсь за Красную армию, что, по моим наблюдениям, в ней раньше всего пробудилась и пробуждается национальное чувство, несмотря на принудительное пение «Интернационала». И когда в церкви Св. Николая в Праге наши г[оспо]да эмигранты не подали руки Брусилову (об этом я говорила на докладе) и шарахнулись в сторону от его протянутой руки, я (сознаюсь Вам!) резко ощутила свою связь с ним и ненависть к ним. Вот откуда сыпались мои неосторожные слова. В церкви! И разве это — религия?!

Глубоко и искренне благодарю Вас за письмо. Вот почему-то чувствую, что оно мне было нужно именно сейчас, — в моем смятении не «позитивистическом» и не политическом. Спасибо!

Крепко жму Вашу руку. Будьте здоровы и, как всегда, бодры в работе Вашей. Сер[гей] Ник[олаевич] просит передать Вам его привет. Он все болеет, не выдерживает сердце.

Ваша глубоко Вас уважающая

Ек. Кускова-Прокопович

Адрес мой: M-me Procopovicz, rue Jacob 44, Hotel Jacob, Paris VI.

Tel : Fleurus 19-94.

РГАЛИ. Ф. 1496. Оп.1. Ед. хр. 549. Л. 1–2. Автограф.