Без стыда гляжу на 20 томов моих сочинений, стоящих на комоде тети Гаши. Они обречены на забвение, но в них много мысли, не меньше, чем у большинства писателей, желавших служить народу возбужденьем мысли

1/24 апреля, 7 утра. Поднимаю шторы, обрадованный солнечным светом, молюсь, да будет благословенно имя Твое, Податель Света! Подавая внешний свет, подай и внутренний в мою душу! Просвети, очисти, согрей!
Тут же мысль, как бы в ответ на молитву: да ведь внешний свет и есть внутренний. Открывая тебе природу — лицо свое, Создатель тем самым и в меру этого побуждает твою душу жить. Внешнее всегда идет из глубины вечности, т. е. из настоящей твоей сущности, божественной. «Но я чувствую все, что чувствую в себе, внутри себя». «Но ты чувствуешь», — отвечает голос, только то, что вне тебя. Твой субъект сплошь состоит из объекта. Чистый субъект — ноль с откинутыми цифрами справа и слева. Привыкни помнить, что ты, как тело, — пустая коробка, до того дешевая, что будучи опорожненной, годится лишь на то, чтобы ее бросить в землю и закопать. Что дает этой коробке ценность. Это нечто вложенное извне. Чаще это дешевый мусор, камешки, обломки стекла, перемешанные с гвоздиками, обрезками кожи и тому подобными полезными вещами. Но иногда это коллекции алмазов более или менее чистой воды, завернутые в вату. От тебя (в значительной степени) зависит, быть ли дешевой коробкой, или дорогой. Мои любимые: Монтэнь, Шопенгауэр, Гете («Разговоры»), отчасти Спиноза и Паскаль, Ле-Бон и др. Они напоминают коробки с коллекциями драгоценных камней. Что тебе, Миша, осталось на закате дней твоих? Быть наконец тем, что ты есть, а есть ты и чем родился, чем сложился в веках твоей породы — это мыслитель уже с готовою, родившеюся с тобой коллекцией мысли, к-рую остается только отрывать в толщах мозга. Тебя и тянуло к этому всю жизнь. Всякая иная работа отвлекала тебя от этого единственного призвания, и только эта давала тебе радость. Да и не только радость: только эта работа давала тебе и семье приличный кусок хлеба. Сегодня (и еще вчера) думы о том, как в эти же числа несчастный Осип Семенович приближался к Кудереву из Новоржева, чтобы умереть от припадка какой-то странной болезни, должно быть, грудной жабы. Поминаю его в сердце своем! Когда он умирал, он был 10-ю годами моложе, чем я теперь, т. е. еще не совсем старик и мог бы, строго говоря, дожить до сего дня: ему было бы 85 лет.
В эти годы бывают еще свежие, сохранившие память старцы, имеющие — вроде Гете — безмерно много что порассказать. Ну, что же говорить: ты родился, может быть, не совсем обыкновенным ребенком, Осип Семенович, но попал в переделку глубоко варварского общества, тотчас, еще в детстве, отравившего тебя всеми своими ядами. То же глубоко варварское общество чуть было и меня не загубило еще в ранние годы, трепало жестоко и в юности, но от каких-то мудрых предков мне перепало немножко больше осторожности, доходящей до трусости, немножко больше самолюбия, застенчивости, обидчивости, скупости, гордости. Хор демонов, не слишком чистых, оберегал меня не меньше, чем хор ангелов, — оберегал от более опасных бесов. Демон осторожности (недоверия к божеству) спас меня от нищеты (и он же вверг меня в нищету). Демон безобразия спас меня от разврата (а может быть ему я обязан многим дурным, что пережито в этой области). В итоге непрерывной битвы между добродетелями и пороками я еще жив, и чувствовал бы себя блаженным, если бы не мировая угроза.
Без стыда гляжу на 20 томов моих сочинений, стоящих на комоде тети Гаши. Они обречены на забвение, но в них много мысли, не меньше, чем у большинства писателей, желавших служить народу возбужденьем мысли. Некоторые и, мож. б., многие статьи заслуживают воскресения из мертвых, т. е. включения в сжатое, доступное широкой публике издание. Завещаю это своему потомству, т. е. тем, чье благородное чувство подскажет этот долг.
Эти дни мелочных забот: приезжает инженер Мединский, от которого зависит — дать мне место писца в канцелярии, или не дать. Боюсь, не утомила бы меня эта черная работа сверх меры, не отвлекла бы от занятий с детьми, не отвлекла бы от единственной радости — побыть наедине с собою, подумать, почитать что-нибудь великое. Но угроза голодной смерти. Большевики ограбили сбережения всей жизни и предоставляют умирать с семьей. Другая забота: как быть с огородом и садом. У нас нет рабочих сил заняться этим.
Малейшая физическая работа, и я чувствую опасное утомленье сердца. Вчера почистил немножко сад железными граблями — и в сердце боль, совсем разбит. Нанимать рабочих для обработки — безумные цены: баба просит 6 рубл. в день вместо 60 коп., бывших до войны. Прибавьте пониженную донельзя их трудоспособность, явное — как у старых чиновников — желанье получать плату и ничего не делать. О, стихия! О, скифия! Родное, ослабевшее, измотавшееся племя! Тебе действительно нужен завоеватель с железным сердцем и стальными нервами, который тренировал бы тебя, вытащил из трудового разврата, завел бы в веках пружину твоей работоспособности. Что нужно, то и будет тебе дано.
Сдать огород Бартошевичу (комбинация Марии Владимировны)? На половинных началах? Я думаю, это будет осторожнее. А самим оставить за собою сад и возделать в нем несколько грядок (для детей необходимо даже в воспитательном отношении). Если будем живы! Если слепой и мертвой волной нашествия и внутреннего бунта не захлестнет нас и не смоет как гнездо букашек наводнением.