Быть иностранным корреспондентом — самое философское из литературных призваний, самое пророческое:

30 апр./13.V, 6 ч. д. Напрасно вчера лежал в гамаке: подбавил простуды. Принял сейчас аспирин, а днем приму гваякол. Благодаря ли идолам-лекарствам, или инфлуэнце, или праздничному (все-таки!) столу, или бутербродам с прогорклым маслом, или котлетам на сале — расстройство желудка после полугода исправной (при помощи массажа) работы. Вчера — Бодаревская и Лавровский; он принес «Leiden der jungen Werther auf der Düne» Шпильгагена. Крашеная дама уже перекочевала в украинское подданство, чтобы получить свои бумаги из Государственного Банка по высокому курсу. Держатся на отлете из Валдая: как только немцы вступают в Петроград — они тоже...
Вчера у Маколея прочел, что Франция в 1685 г. «совмещала в себе все роды превосходства». Ее военная слава была в зените. Она победила могучие коалиции. Она предписывала договоры. Она покорила большие города и провинции. Она принудила кастильскую гордыню уступить ей первенство. Она заставила итальянское государство повергнуться к ее подножию. Ее авторитет царил во всех вопросах хорошего тона, от дуэли до менуэта. Она решала, каков должен быть покрой платья у джентльмена, какой длины должен быть его парик, высоки или низки каблуки и широк или узок галун на его шляпе. В литературе она была законодательницей мира. Слава ее великих писателей наполняла Европу. Никакая другая страна не могла представить трагического поэта, равного Расину, комического поэта — Мольеру, такого приятного болтуна, как Лафонтен, такого искусного витию, как Босюэн... Действительно, Франция имела тогда такую власть над человечеством, какой даже римская республика никогда не достигала. Рим в период своего политического господства в искусстве и литературе был смиренным учеником Греции. Франция же имела над окрестными странами и тот перевес, какой Рим имел над Грециею, и тот перевес, какой имела Греция над Римом. Французский язык быстро сделался всемирным языком, языком высшего общества, языком дипломатическим и пр. и пр. Такова была Франция за 100 лет до великой революции. Я невольно вспомнил, что и Россия за 100 лет до революции была наверху могущества, если не интеллектуального, то военного. Не то же ли было и с другими державами накануне их упадка? И не естественно ли, что революции следуют вслед за апогеем народного величия, как сначала остановка духа народного в напряжении всех сил, а затем неудержимый упадок вниз? Не повторяют ли народы траекторию камня, брошенного в высоту? Если так, то и немцам можно предсказать великую революцию и крайний упадок — приблизительно в те годы, когда моим внукам и внучкам будет столько же лет, сколько мне теперь... Можно бы построить теорию исторических волн с довольно правильными — в масштабе человеческого века — чередованиями возвышения рас и их упадка.
Меня угораздило родиться в падающем государстве, когда и после Крымской войны — уже обозначился перелом нашей исторической кривой. Будь мои родители на высоте исторического сознания и обладай они характером, им тогда же следовало уезжать в Америку или в Австралию, — в страну, которой кривая роста шла вверх. Тогда общим подъемом народной массы и мы, наш род, были бы подняты до вершин благополучия, теперь же мы на дне пропасти. Вы скажете: пришлось бы переменить подданство, язык, национальность. Да, и это делают без большого труда все переселяющиеся эмигранты. Ведь все это не более, как белье или костюм, к-рые можно снять и надеть. Франклин был благороднейшим из англичан, и он сделался американцем. Ничего не было бы зазорного, если бы он сделался французом — буде условия французской жизни показались бы наилучшими. Не человек для субботы, а суббота для человека. Не национальность, а счастье — лозунг, к-рый должен управлять выбором местожительства. Вместо Новоржева, где я родился, я попал в Юшково, Заборье, Полубеево, Опочку, Кронштадт, Петербург, Ц. Село и наконец очутился в Валдае. Из кулька в рогожку, но гениальное сознание и характер, будь они налицо, побудили бы меня еще тогда — 40 лет тому назад — подумать серьезно. Да почему же я должен устраивать жизнь непременно в России? Первое рождение было не в моей власти, но теперь наступило 2-ое рождение, и я должен серьезно отнестись к тому, где вить свое гнездо. Уже тогда я чувствовал страсть и некоторый талант к писательству. Уже тогда выяснилось, что я могу кормить себя лучше, чем молоком матери — чернилами того острого стального сосуда, из которого бежит на бумагу мысль моя. Следовало бы попробовать, по крайней мере, сделаться гражданином мира вместо того, чтобы закупоривать себя непременно в русское гражданство. Следовало сделаться иностранным корреспондентом русских газет, чем я и начал (указание свыше), а это было бы необыкновенно важно и для меня, и для моей службы отечеству.
Корреспондентство обязывало бы меня изучить передовые страны, причем я уверен, что сиденье в Парижской или Лондонской библиотеке дало бы мне неизмеримо больше, чем сиденье на университетсткой скамье в Петрограде. Я непременно выработался бы в знатока Запада, в непосредственного наблюдателя, что развило бы мой талант и вкус до наивысшей степени. И это знание я передавал бы на родину, столь нуждающуюся в созерцании высшей культуры. Быть иностранным корреспондентом — самое философское из литературных призваний, самое пророческое: стоять на Хориве, прислушиваться к тому божеству, к-рое называется гением человеческим и передавать его внушения своему народу. Я в полном смысле слова сделался бы просвещенным человеком, чего нельзя сказать о моей образованности теперь. Я прочитал бы в подлиннике все великие произведения Запада. Если и в России у меня нашлось, что сказать Родине, то из-за границы тем более. Подобно подавляющему большинству русских писателей-разночинцев я добровольно забился в обличительную публицистику, в наблюдение и описывание родных ран, коросты, грязи, глупости, злобы.
Ах, до чего все это было ненужно! Нужно было как раз обратное: не обличать свой народ, а показывать величие других народов, их здоровье, красоту, мудрость, могущество — то совершенство жизни, одно созерцание к-рого составляет лекарство и движущий импульс (это нужно поместить в «Руководстве к публицистике»). Только такая литература (пример — Эпоха Возрождения) и содействует прогрессу, ибо только она есть литература открытий и откровений. Наша же больная и злобная обличительная литература есть не столько лечение, сколько сама болезнь.
Мы размазываем в нашем воображении грязь народную вместо того, чтобы смывать ее. Общее правило — вода ванны должна быть чище тела, то же и литература: она должна быть чище жизни, чтобы очищать ее. Только великие поэты у нас это понимали:

И мир мечтою благородной
Пред ним очищен и омыт, —

писал Лермонтов. Об очищении — в огне поэзии — русской жизни думал Пушкин, когда собирался в своем романе рассказать про нравы старины, предания русского семейства, любви пленительные сны... Тот же инстинкт побудил Тургенева и Льва Толстого отойти — сколько было в их силах — от обличенья и создать красивые, привлекательные картины. Наша литература и публицистика сплошь циничны — в общем, это школа психопатии всякого рода и едва ли можно к ней подпускать молодежь на подножный умственный корм. Меня тоже моя родина тысячью нежных шупальцев захватила в детстве, всосала в себя и рассосала... В 59 лет не начинают жизни, а как жаль, что в развернувшейся 40 лет тому назад великой книге бытия, в книге голубиной, я не разгадал символов и пророчеств собственной судьбы. Морская служба была иероглифом необходимого выступления в океан, объемлющий весь шар земной. Вот мое истинное поприще! Океан — вот моя чернильница, а вовсе не Маркизова лужа, где я почему-то остался барахтаться в «Кронштадтском Вестнике» и в «Неделе». Выход на мировое поприще был бы не изменой родной земле, а действительной стражей на тех рубежах, где она теперь столь постыдно разбита. Задним умом вы, г. Меньшиков, крепки! Какая цена вашим сожалениям и раскаяниям теперь, когда душа ваша одряхлела? 59-й год, сударь! Великих возможностей не вернешь! Пора старинушке под холстинушку...