Мировая война произошла, как всякое зло, из добра: накопление благ в человечестве произвело обвал в пучину бедствий, род человеческий

Мировая война произошла, как всякое зло, из добра: накопление благ в человечестве произвело обвал в пучину бедствий, род человеческий «что любил, в том нашел гибель жизни своей». Любил в последние века богатство, приобретение, захват у природы все больших и больших средств, и именно это привело к краху. Каким образом? Очень просто. Машинный труд, вооруженный и организованный капиталом, создал невероятную дешевизну, т. е. общедоступность всего. Народные массы, по природе своей состоящие из малоодаренного цинического, рабского человеского материала, были подняты искусственно над своим уровнем, над уровнем постоянного и тяжелого труда и бедности. И рабочий класс, и крестьянство не столько своею силой, сколько бессилием правящих классов добились равенства в множестве важных отношений и даже экономического равенства, ибо почти все стало доступно почти всем. Добились свободы, добились братства, поскольку оно возможно в столь огромной семье. И как только добились всего этого, так и начался — задолго до войны — распад человеческого общества, основанного на этих шатких началах.
Оказалось на практике, что свобода, равенство, братство хороши лишь на вершинах общества, а не в низах его. На вершинах, где многовековая самодисциплина аристократии выработала добродетель и связанное с ней блаженство, вполне уместна свобода, равенство, братство. Тут эти явления искренни и бескорыстны, обузданы высоким духом благородства. Но совсем иное дело в низах народных. Там истинно-аристократический элемент слаб, т. е. действительно благородных людей немного. Они тонут в массе людей, нуждающихся во внешнем обуздании за отсутствием внутреннего и нуждающихся в чужой, более высокой воле.
Короче говоря, внизу человечества всегда нужна дисциплина, основанная на двух началах — труда и бедности. Оттого Бог и обрекает большинство рода человеческого на труд и бедность, что это условие общественной дисциплины, порядка и возможного довольства. Если машинная цивилизация сделала всех богатыми, то тем самым она сделала ненужность труда. Когда все дешево и всем доступно, то не хочется больше работать — по крайней мере с прежнею инерцией, к-рая создавала видимость охоты и даже страсти к труду. Социализм есть перелом в психике народных масс, тот момент, когда желание работать сменяется пожеланием. Это не физическая усталость, а психическая. Вот центр теперешней мировой драмы. Как старая аристократия сама когда-то развратилась богатствами, изнежилась, обессилела и этим ядом заразила буржуазию (самый энергический слой рабочей массы), так буржуазия в свою очередь и сама изнежилась и заразила этой изнеженностью низы народные. Достигнув почти всех уровней аристократии, промышленники теряют смысл к дальнейшему напряжению сил и ослабевают. Достигнув почти всех уровней буржуазии, нынешний полуинтеллигентный, соблазненный чужой роскошью пролетариат перестает быть циником и становится эпикурейцем. Дешевые и доступные ботинки чрезвычайно быстро делаются органически необходимыми для человека, десятки поколений предков которого ходили или босиком или в лаптях. А дешевые ботинки внушают зависть к дорогим, уже недоступным; момент социального раздора. Быстро приподнятый над диким и варварским бытом, пролетарий быстро усвоил культурные потребности и утратил варварскую энергию труда. Зачем трудиться, если 1) нет палки, принуждающей к труду, и 2) нет бедности, принуждающей к нему. А если возвращается бедность, она встречается как ужас, нестерпимый и невыносимый, чего вовсе не чувствовали даже ближайшие предки.
Чтобы поддерживать даже невысокий уровень богатства (а высокий тем более) нужна повышенная работа, а что вы поделаете, если возбудители этой работы ослабли? Я думаю, несмотря на неслыханный рост промышленности в Европе и Америке в последние десятилетия, этот рост шел на счет прогресса изобретений и машин, а не развития работоспособности самих рабочих. Напротив, прогресс машин скрывал за собою регресс человеческого труда. Пролетариат в течение немногих десятилетий стал 1) работать меньше (сокращенный рабочий день) и 2) хуже прежнего.
Я согласен с тем, что прежде продолжительность труда была часто чрезмерной и была в ущерб производству, — ее следовало сократить, — я боюсь только, что сокращая количество труда, перешли уже кое-где в другую крайность. А главное, сокращая до 8, до 6 и менее часов в день, устанавливали наклонность ослаблять возможное напряжение, а это принцип очень опасный во всякой тренировке. Трудно добраться до своего рекорда, трудно удержаться на нем, если же вы умышленно ограничиваете труд — вы роняете все рекорды и стандарты труда, выбрасываете вообще finish, мистический момент достижения достигнутого вами совершенства. Если бы, скажем, в цирке акробат ограничил число часов ежедневной практики, не доводя себя до усталости, он бы тотчас же потерял все достигнутые нумера. Если бы музыкант, актер, писатель, живописец сказали: работаю столько-то времени и отнюдь не больше — они тотчас же ущерб количества перевели бы в ущерб качества. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что пролетарии всех стран стали соединяться с того момента, когда древняя дисциплина труда и бедности ослабела и понизила их трудовые качества, повысив — вместе с культурой быта — притязательность и социальную зависть.
Тут сами собой сложились два психических момента: 1) Зачем работать много, если недостающее богатство можно отнять у богатых земляков? 2) Зачем работать, если продукты труда можно отнять у соседей. Социалисты и в Европе, и в Америке уже долгие годы пробуют отнять богатства (более воображаемые, чем действительные) и у родных буржуев, — но до сих пор это не удавалось. Дело в том, что между изнеженной буржуазией и рабочим классом непрерывно образуется буфер, род сфероидального состояния жидкостей на горючей плите, это — неизнеженная буржуазия в лице только что разжившихся рабочих. Эти еще не успели изнежиться и потерять трудовой инерции. Эти любят труд и бережливость, а потому уважают собственность. Надеясь на свои выдающиеся выдвинувшие их силы, они уверены в том, что добудут богатства без грабежа, одним мирным соревнованием. Этот класс буржуазии — спаситель цивилизации, но под двумя давлениями — сверху и снизу — его роль делается все труднее. Приходится везти на своих плечах двух лентяев — потерявшую трудоспособность высшую буржуазию и теряющий трудоспособность низший пролетариат. И бары и хамы не хотят работать и, что хуже, нигде не могут работать, до того выродились, есть однако хотят. Отсюда предрасположение, если не к внутреннему, то к внешнему грабежу, к завоевательной войне. Уравнение войны, ея формула, очень сложная, но главный ее член — жадность захвата, первичное свойство протоплазмы, по мнению проф. Павлова, забирать и ассимилировать, вот в чем жизнь. Немецкий пласмодий слишком разросся и переливается через край. Коренной импульс его — захватить, что можно, и если труден внутренний захват, то, м. б., удастся внешний. Удастся ли?
Боюсь, что небывалая по размерам и средствам война вызовет (и уже вызывает) небывалые же и неожиданные осложнения. Народы в стремлении обобрать друг друга могут быть так же обмануты, как два мальчугана с корзинками сырых яиц, вступившие в драку. В результате — перебитые яйца и вместо приобретения убыток. Если американцы выполнят план свой засыпать Германию огнем и раздробить ее динамитом, то в самом деле может так сложиться, что и победители и побежденные будут лежать в развалинах. Немцам нужно сильно спешить, чтобы предупредить адский план Янки. Впрочем, захватив Амьен и Кале, сокрушив английскую армию и даже взяв Париж, немцы не свободны еще от американской угрозы.