Поучились бы у природы. Свои изношенные формы она не вычеркивает из жизни, а только обновляет, т. е. повторяет в первоначальных заданиях

2/15.IV. В Москве большевики подавили вооруженное восстание анархистов, взяли в плен 600 человек, пулеметы, броневики, винтовки и пр. Событие важное: а) начало вооруженной борьбы между крайними партиями, б) более умеренная — одолевает, в) при дальнейшем расслоении она должна будет невольно опираться на правую половину общества, т. е. понемногу возвращаться к старой государственности, основанной на гражданском праве. Большевизм и буржуазия имеют общим коэффициентом не одну букву Б, но и ту внутреннюю силу, которая называется сознанием блага общего, в то время как анархисты, в качестве крайних индивидуалистов, совсем уже оторванные атомы и знать не хотят никакого общества. Последнее однако существует и дает им отпор наиболее острым своим углом ближайшим к их башке.
За анархистами-индивидуалистами очередь коммунаров, а затем в самом большевизме неизбежна перестройка по общему типу власти и возвращение к здравому смыслу природы, т. е. к признанию ее права на самоопределение. Поймут наконец, что социальный вопрос не новость, что он всегда решался и уже разрешен, в том смысле, что дележ имущества уже делался и делается единственным приемлемым для грешных людей способом — путем свободного соревнования и уважения к праву. Право есть признание приза, достигнутого при соблюдении договорных условий. Люди — бесчисленные пружинки разной упругости и величины. Пусть каждая сжимается и разжимается сколько может, и в сумме получается т. н. буржуазный строй. Социалисты же хотят всем пружинам приписать одну упругость и связать энергию общим барьером.
Большевикам тем более необходимо искать поддержки в буржуазном строе, что 1) последний оказался естественнее, проще, прочнее и сильнее книжной фантазии, сложившейся в подполье, 2) и врагов у большевизма оказалось больше, чем они рассчитывали. Кроме дряхлого Николая II, считать приходится Вильгельма II, что «много хужее», как говорят «товарищи». Вильгельм уже в Нарве и Выборге. Фердинанд в Харькове и под Курском, японцы во Владивостоке, китайцы в Благовещенске и т. д. Друзья и союзники ненавидят большевизм не меньше врагов, англичане и французы — на Мурмане, румыны отнимают Бессарабию, Кавказ отломился, в Туркестане невообразимый голод и резня. Как ни слабы буржуазные силы, однако даже разбитые Семеновы, Дутовы, Корниловы, донские казаки (2-й округ) все еще не сдаются. По всей России маленькие восстания против советской власти, и даже кругом нас торопецкие, крестецкие, новоржевские, боровичские, демянские и пр. «беспорядки». Отобрали землю у помещиков, но ее оказалось не так много, а главное — она оказалась, к удивлению мужика, тем, что она есть — землей, а вовсе не хлебом и не готовыми деньгами. С землей еще нужно повозиться, поломать спину, к прежнему труду прибавить двойной и тройной, чтобы нажить что-нибудь. А мужики мечтали о готовеньком. То же и заводы. Отобрали заводы, остановили главный их двигатель — капитал. К изумлению рабочих, заводы оказались именно тем, что они есть — заводами, а вовсе не заработной платой и не складом готовых товаров.
Около безмолвного, остановившегося завода приходится изрядно почесать затылок. Нужно опять ломать горбы, вставать по гудку, выходить на работу, а главное — где взять топлива, чтобы растопить топки? Где взять материала для обработки? Где взять сведущего и заинтересованного хозяина, к-рый ночей не спал бы, а все обдумывал бы, как изловчиться и где достать все необходимое, включая деньги для субботней раздачи рабочим. Фью-фью! Денег-то и нет. Стоят дураки перед холодным, глухонемым заводом, неподвижным как труп. Что в нем толку? Начинают прозревать, что они его зарезали — и он застыл. Ах, чтоб тебя! Стоят часами, днями, неделями и чувствуют спазмы голода, расходуя единственный жалкий капитал, унаследованный от запасливых предков — матерщину. Этим богаты, но только этим... Большевизму одно спасение — возвращаться со сконфуженной физиономией, к старому порядку, убедившись, что вина последнего не в том, что он был старый порядок, а в том, что он был старый беспорядок. Будь он порядком, он был бы вечно юным, как все упорядоченное и законченное.
Поучились бы у природы. Свои изношенные формы она не вычеркивает из жизни, а только обновляет, т. е. повторяет в первоначальных заданиях. Наши же пошехонцы хотели бы так: сломался паровоз — к черту железные дороги! Сломался аэроплан — к черту воздухоплавание! Испортилась динамо-машина — к черту электричество и т. д. А главное, если голова ближнего не в порядке — долой голову ближнего! Право, при всем скромном мнении о своих умственных силах, приходится краснеть за свою принадлежность к подобной человеческой породе. Если бы животные могли прознать, что совершается в сословии людей, они захохотали бы, как олимпийские боги. /.../