Несколько слов В. С. Соловьева о настоящей задаче философии

Несколько слов о настоящей задаче философии (Сказано на философском диспуте в С.-Петербургском университете 24 ноября [1874])

[Вступительная речь В.С.Соловьёва на защите магистерской диссертации «Кризис западной философии. Против позитивистов.»]

Милостивые государи!
Для всех, кто признаёт какой-нибудь смысл в истории человечества, не подлежит сомнению, что историческая жизнь народов определяется прежде всего их основными убеждениями, их общим мировоззрением. В известные эпохи и в известных общественных слоях могут появляться отдельные люди, совершенно освободившиеся от всяких убеждений, лишённые внутреннего содержания, - люди пустые, одним словом; но пустых народов не знает история. Да что и для отдельного человека неестественно существовать без высших духовных начал, жить в умственной и нравственной пустоте, - это слишком убедительно доказывается некоторыми явлениями как прошедшей, так и современной истории. Известно в самом деле, что в те эпохи, когда прежние начала жизни ослабели и исчезают, а других ещё не является, когда старое умерло, а новое ещё не нарождалось, - в такие эпохи развивается и достигает огромных размеров мания самоубийств; я разумею такие самоубийства, которые не могут быть удовлетворительно объяснены из одних только внешних частных причин. Так, я думаю, всякий из вас мог заметить, что в большей части тех многочисленных самоубийств, что совершаются в наши дни, если и существуют внешние поводы, то поводы настолько ничтожные, что во всякое другое время они не могли бы возбудить и мысли о самоубийстве. А бывают случаи, что и безо всякого внешнего повода, в самой счастливой обстановке люди сильные и здоровые равнодушно лишают себя жизни, объявляя, что жить не стоит, не из чего. Если оставить произвольные и ничего не говорящие объяснения, то придётся признать, что действительно причина в том, что жить не из чего, что с исчезновением глубоких убеждений, всеобщих, безусловных идей, опустел мир внутренний и потерял свою красоту мир внешний. Каждый почти день приносит нам убийственно реальные доказательства того, что человек есть существо из двух миров, что чистый эфир мира духовного так же необходим для его жизни, как и воздух мира вещественного. Когда человек, освободившись от всяких безусловных начал и стремлений, обращается исключительно к непосредственным практическим интересам, то скоро для него самого обнаруживается та парадоксальная истина, что все эти наслаждения и радости обыкновенной жизни, которые кажутся такими непосредственными и себе довлеющими, в действительности имеют значение только при чём-нибудь другом, только как материальная подкладка, внешняя сторона другой, высшей, жизни, сами же по себе, поставленные как цель, лишены всякого положительного содержания и радикально не способны дать какое-нибудь удовлетворение. По известному мифологическому верованию многих народов, в одну таинственную летнюю ночь земля открывает все свои сокровища; но только мудрые, вещие люди, употребляющие магические силы для высоких целей познания и подчинения себе природы, получают эти сокровища и пользуются ими; те же, которые искали этих вещественных сокровищ ради их самих, приносят домой вместо воображаемого золота только обгорелые уголья и навоз. Сокровища непосредственной жизни имеют цену лишь тогда, когда за ними таится безусловное содержание, когда над ними стоит безусловная цель. Если это содержание, эта цель перестали существовать для человека, а интересы материальной жизни обнаружили между тем всё своё ничтожество, то понятно, что ничего более не остаётся, кроме самоубийства.

Итак, милостивые государи, безусловно необходимы для жизни человеческой убеждения и воззрения высшего порядка, т.е. такие, что разрешали бы существенные вопросы ума, вопросы об истине сущего, о смысле или разуме явления, и вместе с тем удовлетворяли бы высшим требованиям воли, ставя безусловную цель для хотения, определяя верховную норму деятельности, давая внутреннее содержание всей жизни; необходимы, говорю я, такие общие воззрения, что разрешали бы те вопросы и удовлетворяли бы тем требованиям, которых не разрешают и которым не удовлетворяют ни непосредственная практическая жизнь, ни положительная наука. Такие общие воззрения, как известно, существовали и существуют, и при том в двух формах: религии и философии. Но тут представляется великое затруднение. Если нас и не должен останавливать тот для многих соблазнительный факт, что как религия, так и ещё более философия лишены, по-видимому, всякого единства, представляясь в виде множества отдельных систем, не признающих друг друга; если это, говоря я, и не должно нас останавливать, потому что для более глубокого понимания уже давно открылось, что как все религиозные системы суть лишь различные , более или менее ограниченные фазисы одного и того же религиозного содержания, так равно и множественность философских систем есть лишь необходимое условие для последовательного и многостороннего развития одних и тех же умственных начал; если, таким образом, в высшем конкретном единстве исчезает кажущееся противоречие внутри религиозной сферы и внутри сферы философской, то, однако, всё ещё остаётся раздвоение между религией вообще и философией вообще, двойственность веры и разума. Правда, это раздвоение существовало не всегда. Так, чтобы не обращаться к слишком глубокой древности, можно вспомнить, что в лучшие времена христианства лучшие его представители соединяли искреннюю веру с философским глубокомыслием и не находили никакого противоречия между догматами своей религии и последними результатами тогдашней философии. Но такое счастливое единство не было продолжительно. Сначала сознание разума отделилось от религиозной веры, потом стало относиться к ней прямо отрицательно, враждебно. Этому разделению во внутренних началах жизни приблизительно соответствует и разделение во внешней жизни народов, разделение между так называемым образованным обществом, которое более или менее сознательно встало под знамя рассудочного просвещения, получающего свои высшие начала от философии, - и между так называемым простым народом, который остался верен религиозному преданию. Теперь спрашивается: нормально ли это двоякое разделение? Одна русская литературно-научная школа – так называемые славянофилы – отвечали на это безусловно отрицательно. Признавая указанное явление вполне ненормальным, каким-то историческим грехопадением, она требовала всецелого возвращения к первоначальному единству; требовала, чтобы личный разум совершенно отказался от своей самостоятельности в пользу общей религиозной веры и церковного предания. Теперь уже и противники славянофильства признали важные услуги, оказанные русской мысли представителями этой школы. Тем не менее очевидно, что основные начла её могут быть принято лишь после коренного изменения. Со стороны теоретической, признавая всё умственное развитие запада явлением безусловно ненормальным, произвольным, это воззрение вносит колоссальную бессмыслицу во всемирную историю; со стороны же практической оно представляет невыполнимое требование возвратиться назад, к старому, давно пережитому. Но если дoлжно вопреки славянофильскому воззрению признать западное развитие, т.е. данное историческое раздвоение разумного сознания и религиозной веры, законным произведением логической и исторической необходимости, то отсюда, очевидно, не следует, чтобы такое раздвоение было вечным абсолютным законом, чтобы философское сознание по существу своему противоречило религиозной вере. Действительно, мы находим, что это раздвоение и противоречие есть нормальное явление только как временное переходное состояние; что если разум в известный момент своего развития становится необходимо в отрицательное отношение к содержанию религиозной веры, то в дальнейшем ходе этого развития он с такою же необходимостью приходит к признанию тех начал, которые составляют сущность истинной религии. Мы видим, что та самая западная философия, которая прежде чуждалась всех религиозных начал или относилась к ним отрицательно, ныне по внутренней необходимости своего развития стала на такую точку зрения, которая требует положительного отношения к религии, вступила на такую почву, на которой возможно её соединение с религией. И хотя это соединение ещё не совершилось и весьма вероятно, что никогда не совершится в западной философии, но тем не менее весь предшествующий ход философского развития заставляет признать его последним результатом высший синтез философского познания и религиозной веры. Теперь же, когда этот результат ещё не достигнут, он составляет необходимую, настоящую задачу философской мысли.

Источник: Соловьёв В.С. Полное собрание сочинений и писем в двадцати томах. Сочинения. Том первый. 1873 – 1876. М.: «Наука», 2000, с.153 – 155.