Только что получил Ваше письмо и спешу Вам ответить для устранения некоторых недоразумений

Berlin W. 50, Rankestrasse,

31-32, Gartenhaus, links,

bei Frau Dehne.

Моя почта вернула письмо к

Вам, т. к. было наклеено не

дост<аточно> марок.

17 Декабря <1922>.

Дорогой Петр Бернгардович!

Только что получил Ваше письмо и спешу Вам ответить для устранения некоторых недоразумений. Прежде всего о журнале Б.В.Яковенко. Он только что был в Берлине, много говорил со мной, говорил также с И.А.Ильиным и С.Л.Франком. Соединяться мы принципиально не можем. Платформой журнала Яковенко будет духовное принятие революции, как оно выразилось в прочитанном недавно в Берлине докладе Ф.А.Степуна. Кроме того журнал предполагает враждовать с традициями русской религиозной философии. Под влиянием возникновения нашего журнала, который, вероятно, будет называться "София", журнал Яковенки делается более актуальным. Для меня ясно, что Вы не должны участвовать в журнале Яковенко и должны участвовать в нашем журнале. Ильин и Франк уже отказали Яковенко. Необходима концентрация идейных сил. Что касается исключения из нашего журнала политики, то между нами произошло недоразумение. Журнал должен быть духовно актуален. Теперь не время для спокойных академических журналов. Мы должны обсуждать проблемы социализма, демократии, революции и т. п., но как проблемы духа. Исключается политика в собственном, узком смысле слова, а не статьи о духовных и религиозных основах общественности и культуры. Последнее и есть главная цель журнала. Вы спрашиваете для примера, можно ли написать, что на большевизме лежит печать антихриста. Я это сказал в речи, произнесенной мной на открытии религиозно-философской Академии в Берлине. Я это много раз говорил в Москве открыто, на заседаниях Вольной Академии Духовной Культуры. В советской печати, в "Известиях" и "Правде" было даже написано, что у меня в доме, на собраниях, которые у нас бывали, обсуждается вопрос о том, есть ли большевизм царство антихриста. В течении последних лет в России я всегда открыто высказывал свое религиозное отношение к коммунизму, свое духовно-радикальное его отвержение. Я говорил это Дзержинскому, с которым имел длинный разговор в В.Ч.К.. Такова была моя тактика, которую я мог себе позволить, потому что вел духовную войну. В журнале должна быть политика духовной войны и не должно быть политики гражданской войны, это совсем другая область. Только что я перечитал номера "Русской Мысли". И у меня есть очень большое желание договориться с Вами до конца, выяснить наши согласия и разногласия. У меня даже мелькала мысль написать в форме открытого письма к Вам размышления о русской революции. Есть у Вас одна фраза, которой я не могу Вам простить и за которую вызываю Вас на дуэль. Вы говорите, что русская духовная жизнь и русская мысль за годы революции перебрались за границу и там только существуют. Это непозволительная эмигрантская гордыня. Русская духовная жизнь и мысль преимущественно существовали и развивались в России, у тех, которые прикасались к русской земле. Русская религиозная, церковная жизнь за эти страшные годы осуществлялась не в епископах, которые бежали за границу и которые не внушают никому в России уважения, т. к. они по древним велениям Церкви обязаны были принять смерть около своей паствы, а в тех старцах, которые остались на русской земле и которыми земля эта спасется. Мне говорил один из старцев, котор<ого> я видел за два дня до выезда за границу и который благословил меня образом, что спасение России придет не от гражд<анско>й войны извне, не от Деникина и Врангеля, а от веяния Духа Божьего в самом русском народе. Он рассказал мне, как постоянно к нему приходят каяться коммунисты из красной армии. Я не верю в эволюцию коммунизма, его верхов, Вы правы, - они способны лишь на тактические изменения. Но я верю в эволюцию России и русского народа. Ваша вера в рус<ски>й народ есть вера в отвлеченную идею. Но правда не в отвлеченном, а в конкретном идеализме, для которого идея сращена с существом и существами. Огромная душевная жизнь существовала за эти годы в русской интеллигенции, в русской молодежи. Я бы хотел рассказать Вам, что происходило вокруг основанной мной Вольной Академии Духовной Культуры. Там была такая духовная жажда и такая духовная напряженность, которых я совсем не нахожу в русском Берлине. Здесь несоизмеримо более низкий духовный уровень, чем в Москве. Нак<оне>ц мы, русские мыслители, высланные теперь из России, за эти годы довольно много написали. Я сам написал пять книг, но не мог ничего напечатать. Буду теперь печатать. Разногласия между нами совсем не в том, что некто из нас более правый, а кто-то более левый, кто-то не принимает совсем революции, а кто-то ее хоть отчасти принимает. Разногласия в том, что Вы исповедуете prius политической власти и слишком многого ждете от военных операций над русским народом, а я очень верю в оригинальные жизненные процессы в самом русском народе, в духовное перерождение России, которое приведет изнутри и к социальным и политическим изменениям, и не верю в военные заговоры и военные перевороты извне. Сначала революция должна быть преодолена духовно русским народом, а потом уже политически. Я это думаю не потому, что я демократ (я - аристократ, а не демократ), а потому, что я верю лишь в органические процессы и вижу зловредность рационализма в нежелании считаться с иррациональн<ост>ью жизни. Думаю еще, что Вы слишком оптимист. Я же исповедую трезвый пессимизм. Я знаю, что той единой, целостной России моих предков, в возврат к которой Вы верите, более не будет. Россия будет иметь несколько образов и количественно, вероятно, будет преобладать образ безбожной цивилизации. Мир идет к разделениям и антихрист имеет большие шансы на успех. Христианство в<сег>да было пессимистично. И парадоксально то, что, несмотря на мой пессимизм, я больше Вас верю в духовную жизнь русского народа. Русскую эмиграцию я считаю во многом родственной Франции (в Архиве Министерства Иностранных дел я просмотрел все документы франц<узско>й эмиграции <нрзб> революции) и отн<ош>усь к ней так, как Ж. де Местр относился к франц<узс>кой. Грядущая Россия будет создаваться теми, которые в революции, вполне сатанической революции разделили судьбу русского народа и остались в России.

Я враг новой орфографии и не умею по ней писать. Но вот что удивительно: в организационном комитете Русск<ого> Инсти<ту>та боль<шинст>во стоит за новую орфографию и <нрзб> на заседании правления тол<ько> я и Ильин.

Обнимаю Вас Ник. Бердяев.

P.S. Когда приедете в Берлин? Жду статью. Издательство просит, чтобы статья была переписана на машинке.